Объяснение с ангелом

ЗЭДИ СМИТ

Я ТАКОЙ ОДИН

 

Она моя сестра, она имеет привычку вставать очень поздно. Келли намного старше меня.

    Тогда она пробивалась в киноиндустрию, пыталась стать кинорежиссером, и все ей потворствовали. К тому же она была единственной девчонкой в семье. Если что-то у нее не складывалось в жизни, она возвращалась домой, и все начинали крутиться вокруг нее. Я полностью переставал кого-либо интересовать... Когда Келли дома,ты должен ходить на цыпочках и разговаривать шепотом, даже если дело происходит после полудня. Наша мать канадка. Не знаю, зачем я сообщаю это, но, может быть, это объясня­ет ее отношение к Келли: «Талантливым многое позво­лено». Она говорила эту противную фразу, которая озна­чала, что умные люди, люди с особыми дарованиями, нуж­даются в особенном отношении. Как если бы они были чем-то больны. Вы должны были бы познакомиться с ка­надской частью нашей семьи, чтобы понять, какой меткой они считают эту фразу. Меня же она всегда выводила из себя, и тогда, когда мне было четырнадцать лет, да м сей­час выводит. Но для моей матери Келли была вроде астероида, который приземлился на нашей крыше, и никто не знает, каких размеров дыру он там оставил. Я всегда плохо учился в школе, и Пит, наш старший брат, тоже. Не то что Келли. Словом, наша мать вовсю старалась, застав­ляя нас всех изображать бродячих мимов, махать руками, снимать ботинки.

    Взять хотя бы самое обычное утро. Я прокрадываюсь в кухню, стараясь как можно тише позавтракать, бесшум­но открывая шкафы, делая вид, что меня вовсе не сущест­вует. Я привык к этому за те две недели, что Келли верну­лась домой. А кажется, что прошла уже целая жизнь. Та­кая ситуация сложилась потому, что Келли в начале года стала жить с одним парнем по имени Айдан. Они купили мебель, обстановку, много всего. Потом она обманула его, и он ее бросил... Меня злило, что Келли вернулась к нам, а кроме того, я жалел Айдана: из всех мужчин Келли до и после этого он единственный, кто мне нравился. Айдан был классным мужиком, славным парнем. Больше всего мне нравилось, что он тоже был умным, но не требовал особого к себе отношения. Он был ирландцем из Дубли­на, он умел пошутить, поговорить о футболе и любил слу­шать других людей, а не только все время говорил сам. Общаться с ним было здорово. Я в этом нуждался, так как отца с нами не было, а Пит женился и уехал, я остался единственным мужчиной в доме. В том году я молился, чтобы мне подрасти немного, и брил пустое место под носом, надеясь, что там что-нибудь вырастет. Так что при­ятно было видеть Айдана — ростом под метр девяносто, косматого как медведь. Он был волосат сзади и спереди, и Келли дразнила его, а он отшучивался или говорил, что ей бы не мешало скинуть пару-другую фунтов, что, между нами говоря, было чистой правдой. Она ведь была тогда маленькой толстушкой. Он совершенно безбоязненно го­ворил с ней, хотя она являлась своего рода знаменитос­тью. Все говорил прямо. Так он выражал свою любовь. Она никогда не умела ценить это и попыталась крутить любовь с одним красавчиком из киношного мира. Но быстро по­няла, что потеряла, когда, поджав хвост, приползла домой и забилась в комнату Пита, где я держал свои спортивные снаряды. Она там обосновалась и сидела весь день в тем­ноте, завернувшись в вонючий шерстяной плед и просма­тривая черно-белые фильмы. Помню, я спросил ее: «По­чему ты не можешь смотреть свои фильмы в спальне?» У нее была маленькая спальня наверху, когда-то все стены там были испещрены граффити, намазюканными ее школь­ными подругами, но, когда она поступила в университет и уехала, мама сразу же перекрасила стены. Я переспро­сил: «Почему ты не можешь обойтись своей спальней, она для этого приспособлена?» Она ответила: «Не могу спать и работать в одной и той же комнате, мне нужен кабинет». Она сказала это таким тоном, будто кабинет так же необ­ходим, как хлеб. Я сказал: «Но мне нужно упражняться». А она: «Тебе четырнадцать. Твое тело еще не сформиро­валось, единственное, что тебе нужно, — это перестать себя изнурять, а то еще ослепнешь». Это была ее класси­ческая манера. Она всегда знала, как поставить тебя на место.

В общем, она вернулась, и мне пришлось забрать все мои снаряды и расставить их повсюду, где нашлось свободное место. Я поставил скамейку для укрепления прес­са в своей комнате рядом с гирями. «Абдоминайзер» в гос­тиной, а штангу — на верхней площадке лестницы, ведущей к двери. И хотя Келли унизила меня, заняв свободную ком­нату, а снаряды были разбросаны по всему дому, я утешился тем, что стал тренироваться, обегая весь дом по кругу, это делало меня похожим на Рокки. В двухминут­ном ролике можно увидеть, как за несколько месяцев он становится классным и накаченным. Ты мечтаешь, чтобы и с тобой так случилось — также быстро, с магической скоростью, чтобы твое отрочество промчалось с быстро­той телесериала: сцена в школе, сексуальная сцена и окон­чание учебы. В жизни все и быстрей, и медленней. Неко­торые события становятся неподвижными и важными, они как будто превращаются в некий предмет вроде абажура или гладильной доски. Они всегда с тобой, к ним всегда можно прикоснуться. Об одном из них я и хочу рассказать. Итак, моя тренировка. Я начинаю у себя в комнате, делаю четыре подхода по двадцать раз. Затем бегу вниз и начинаю работать на «абдоминайзере». Если вы нико­гда его не видели, расскажу: наполовину он из всякой ерунды, наполовину как велосипед или качели. Ты ло­жишься в него и приподнимаешься. Казалось бы, это не­трудно. Всего лишь выпрямление. Оно. и есть выпрямле­ние. Но я не хуже других, мне удается сделать это двести раз, по пятидесяти за подход. Тело начинало болеть, а я думать о чем-нибудь, что выбивало меня из колеи, обыч­но о Келли, и только злость заставляла меня выпрямлять­ся последние пятьдесят раз. Я хотел доказать ей, что могу развить свое тело, если захочу. Потому что мы оба страда­ли от излишнего веса и всегда говорили, что люди поме­шаны на этой проблеме. Так, если Келли пропускала ланч, я говорил что-нибудь вроде: «Черт побери, уж не на дие­те ли ты? Тебя не назовешь пока жирной». Я старался ис­портить ей настроение. А если она заставала меня занимающимся на «абдоминайзере»,то говорила обычно: «Джоно,ты еще не сформировался. Это щенячий жирок, оставь его в покое». Мы ругались как солдаты. И нам нравилось злить друг друга. В это время она часто надоедала мне из-за девчонок. Говорила, что мне еще рано спать с ними, потому что я слишком мал и не дорос еще. В этом смыс­ле в ней было что-то материнское. А то, что я стал качать мускулы, особенно раздражало ее. Едва завидев меня с гирей в руке, она начинала орать. Она говорила, что я мальчишка, который слишком быстро хочет превратиться в мужчину. Может быть, я говорю глупость, но мне каза­лось, что ее злость относится не ко мне, а к Айдану. Каж­дый день я старался избегать ее.   

В общем, после того как заканчиваю выпрямления, обычно я еще качаю пресс двадцать пять раз, прежде чем подняться на верхнюю площадку лестницы, чтобы занять­ся мускулами шеи. Доска там была расположена так, что при подъеме снаряда я мог видеть прохожих. Это было чу­десно. Говоря по правде, я никогда не мог погрузиться в выполнение упражнений целиком, я нуждался в чем-то отвлекающем, что могло бы унести меня куда-то прочь от реальности, иначе можно сойти сума. Итак, я наблюдал за людьми без их ведома, а если они случайно замечали ме­ня, видя, как моя голова то появляется, то исчезает в окне, замедляли шаги, пытаясь понять, что происходит. Со сто­роны это выглядело как магия. Левитация. Прекрасный способ покончить с тяжелой рутиной.

Но в то утро, о котором я рассказываю, я действительно хотел посмотреть на улицу, и больше меня ничего не забо­тило. Я пропустил упражнение для пресса, побежал пря­мо к доске и сцепил руки вокруг нее. Не знаю, знакомо ли вам это упражнение, но эта позиция не часто встречается в жизни — твой подбородок утыкается в твои собствен­ные пальцы. Когда ногти прикасаются к своему же лицу, кажется, что его трогают чужие руки. Я смотрел на свои побелевшие пальцы, от которых отхлынула кровь, думая, что это очень классно — делать такие вещи со своими пальцами. Понимаете, что я имею в виду? Это не то, что держать камеру или сочинять концерт, но тоже здорово. Это заставляет их звенеть. А кровь куда-то отхлынула, и в этом-то вся штука. Нечто заставляет твою кровь плыть, нечто заставляет тебя чувствовать себя воспарившим, не­ реальным.           

И тогда я увидел Коула, идущего прямо к нашим дверям. Коула трудно не заметить, потому что он черный, по­чти двухметровый, хотя ему всего четырнадцать. Я позна­комился с Коулом всего месяц назад, когда поступил
в новую школу, чтобы подготовиться к пересдаче экзаме­нов. Год назад я завалил практически все предметы, а эта была одна из тех школ, где за короткое время тебя натас­кивают к декабрьской сессии. Коул тоже должен был пе­ресдавать почти все. Но странное дело — мы с ним про­валились по разным предметам. В то время я находил это очень забавным. Два глупых парня, но глупых совершенно по-разному. Поэтому мы с Коулом только на занятиях по «изобразительным искусствам» были вместе. В этом кур­се, правда, изобразительного не было ничего. Мы с Коу­лом выбрали его как самый легкий, так мы думали. На са­мом деле это были просто лекции по истории кино и теа­тра. Довольно сухая материя. Я скучал до безумия целых две недели, когда Коул, не торопясь, как всегда, появил­ся на этих занятиях. Шесть футов, девять с половиной дюймов. Помню, когда я впервые увидел его, не мог пове­рить своим глазам. Я задал ему все полагающиеся вопро­сы. Я спросил: «Трудно ли быть таким длинным? Все в ва­шей семье такого роста? Вы покупаете одежду одного
размера?» А Коул ответил: «Нет, приятель, я такой один». Как вы понимаете, ему часто задавали эти бессмысленные вопросы. Я не хотел докучать ему, но трудно было к не­му привыкнуть, трудней, чем вы можете представить. Вот он идет, подпрыгивая, по тропинке к нашему дому, а я еще левитирую, я — гений. Он заметил меня и удивился, а я засмеялся и соскочил с доски. Почему-то я всегда счаст­лив, когда вижу Коула. Так счастлив! И вот он первый раз идет к нам домой, и это как печать на нашей только что возникшей дружбе. Это был зеленый свет. Я не хотел открыто проявлять свои чувства, но, сказать по чести, я пря­мо скатился с лестницы ему навстречу.

  Здорово, Коул, — сказал я, открыв дверь.

Мы поприветствовали друг друга как обычно. Это труд­но описать — удары по рукам и развинченная походка,— мы заимствовали эту манеру у МТБ, видео и рэпа. Мы чув­ствовали себя настоящими американцами... Ноу нас это получилось все равно по-особенному. Мы привносили не­что свое, вот что я хочу сказать.

Коул скалил зубы как сумасшедший.

  Ну, брат, ты прямо летал. 1детвой волшебный ковер?
Я показал на снаряд.

    О, вижу. Чтобы нравиться женщинам, — подмигнул он, хотя я не имел успеха у женщин, и он знал это. — Мож­но войти?

    Входи,только ступай потише. Моя сестра спит. И будь осторожней, братец, потолки для тебя низкие. Рад видеть тебя, парень!

Мы пошли в гостиную и стали разговаривать о каких-то школьных проблемах. Коул принадлежал к тем людям, которые всегда стараются посмотреть на все с лучшей сто­роны. Вы слышали от него: «Конечно, ты нравишься ей» или «Не волнуйся об этом, ты справишься», так что к кон­цу разговора с Коулом вы чувствовали себя королем, хотя он и был великаном. Помню, он говорил, льстил мне и все такое, а я смотрел на него и чувствовал странную гор­дость, как будто бы тот факт, что он гигант, возвышает и меня. Затем я почувствовал горячее желание показать его Келли.

  Подожди здесь, — сказал я. — Сейчас приведу кое-кого. Минутку. Побудь здесь...

Постучался в дверь Келли несколько раз, но, конечно, она не отвечала, и я приоткрыл дверь. Пахло там жутко. Не думаю, что она хоть раз поменяла простыни за все время, что поселилась здесь. Она спала, ноу нее на види­ке крутился черно-белый фильм «Филадельфийская ис­тория». Иногда она смотрит его по три раза за день. Если я входил в это время, она всегда говорила что-нибудь вро­де: «Ну, видишь, каков Джимми Стюарт. Вот это был муж­чина! Высокий красивый мужчина». Или когда другой парень был на экране, она произносила что-нибудь вроде: «Вот как нужно носить костюм. Видишь, какой покрой?» Мне было наплевать на фильм и всех этих актеров. Келли всегда говорила о таких вещах, на которые мне было на­плевать. Но мне самому было непонятно, почему я хотел, чтобы она увидела Коула. Не знаю, для кого это могло иметь значение — для меня или для нее. Может быть, ни для кого. Но я хотел этого. Я был настойчив и сказал:

  Келли! Келли, я хочу тебе что-то показать.

Она и не пошевелилась, хотя я не отставал. Я так хо­тел, чтобы она увидела Коула, что сам удивлялся. Она все спрашивала меня: «А что это? Скажи, что это?» Но я хотел, чтобы это было сюрпризом, чтобы она увидела его, как я в первый раз, — вошедшую в комнату двигающуюся статую, нечто великое и спокойное, что иногда дарит жизнь. Наконец Келли вытащила свою большую жирную задницу из-под одеяла. Она была в панталонах — больше на ней ничего не было.

  О'кей, — сказала она, — о'кей, я встаю. Я буду хо­рошей.  

«Тебе четырнадцать. Ты не должен видеть свою сестру обнаженной. Ни при каких обстоятельствах». Я сказал это вместо нее, но про себя, а вслух:

  Кел, ты должна что-нибудь накинуть.

Она сердито посмотрела на меня, что-то бормоча под нос, но в конце концов надела халат и последовала за мной в гостиную. Она продолжала бормотать «буду хоро­шей», а я продолжал ей говорить, чтобы она заткнулась и посмотрела.

Я знаю, что существует выражение: «Я никогда не за­буду его лица в тот момент, когда то-то и то-то случилось...» Обычно, говоря так, лгут, а я говорю правду. Я и сейчас вижу ее лицо, если закрою глаза. Это была какая-то фантастика! Ее губы изогнулись, как диковинный плод. Такой улыбки на ее лице я не видел ни разу, с тех пор как она вернулась к нам, да и до этого тоже. Не хочу сказать, что и не увижу больше. Так можно и сглазить. В одном фильме, который она все время смотрит, говорят: «Лю­дей понять невозможно». Обычно я не очень люблю эти фильмы — ничего не случается, все развивается слишком медленно, — но я всегда думал, что она права, эта тонкогу­бая женщина, которая произносит это. И не мое дело го­ворить, что этого больше не произойдет, — откуда мне знать? — но казалось, что это бывает только однажды. Но на сей раз была не только улыбка, с ее глазами тоже что-то случилось, они стали влажными, будто она сейчас заплачет. За неделю до этого я читал о братьях Люмь­ер — так вот как выглядели люди, которые впервые смотрели фильм в Париже или где-то еще? Так же ли они улыбались в темноте, глядя на шагающих плоских людей, глядя на мчащиеся плоские поезда и ненастоящий дым? Лицо Келли. Я сказал, что никогда не забуду этого, и не за­буду. Но оно вдруг изменилось. Как если бы она внезап­но вспомнила о чем-то досадном — не выключила свет или оставила ключ в дверях, и тогда ее взгляд, о котором я говорю, изменился.

На минуту воцарилось молчание, и после паузы я сказал:

  Посмотри, какой высокий мой друг Коул!
Коул поздоровался.

     Мне показалось, что он смутился. Еще бы! Келли в ха­лате, с толстыми икрами напоказ. Он уставился в пол.
     Она сказала:                                          

    Черт побери, ты высокий.
Коул засмеялся.

    Сколько в тебе? Шесть футов семь дюймов?

  Шесть и девять с половиной, — сказал Коул и весь сжался, как будто в этот момент он хотел, чтобы это было неправдой. Интересно, испытывал ли он такое чувство раньше?

Келли покачала головой и присвистнула:

—А сколько тебе лет?

  Четырнадцать.

Келли опять присвистнула.

    Это невероятно. А в твоей семье все такие?

    Нет, я один такой. Моя мама — в ней всего только пять и семь.

    —Да, ты большой парень, Коул.


   Да.  

   Тебя заставляют играть в баскетбол в школе? — спросила Келли.

Это был глупейший вопрос, да к тому же отдававший ра­сизмом, и я заволновался, не будет ли расстроен Коул. На­оборот, он только усмехнулся:

   Они пытались, но у меня не вышло. Я никуда не гожусь.  

   Шесть футов и девять с половиной. Черт побери!

Она подошла, притронулась к его локтю и тут же отсту­пила. Это был странный поступок. Ее глаза наполнились слезами.

  Четырнадцать лет. Я думала, таких, как ты, больше не делают. Ты очень большой парень, Коул, — повтори­ла она опять, будто заезженная пластинка.

Коул смотрел в пол, смущаясь все больше и больше, и я пожалел, что привел ее сюда.

  Да, я большой. Не знаю, как это получилось, но так уж вышло.

Затем неожиданно Келли сказала:

  Ты знаешь, я снимаю фильмы.

Сейчас я понимаю, что она придала разговору такой по­ворот, чтобы вернуться на свою территорию, где все было знакомым и привычным, простым и понятным. Сейчас мне это ясно. Но тогда я ненавидел ее за это. Она не могла ему позволить просто быть.

Коул поднял брови:

   Правда?

   Да, правда. Я скоро начну снимать свой первый ху­дожественный фильм, можешь представить.

Коул порадовался:


  Клево, клево! Я верю. — Но вид у него был такой, будто он не очень-то убежден в этом.

Тогда она сказала:

— Да, человеку с твоим ростом найдется роль в мо­ем будущем фильме, верно?       

Коул сжался опять, как бы говоря, что это будет хоро­шо, но еще лучше, если бы роли не нашлось. Такой боль­шой парень, Коул, но изменчивый, как вода. Посмотреть на него — он выходит из всех рамок, а на самом деле он всю­ду был на месте. Таким я его помню.   

  Я могу найти сто ролей, — сказала она, — я могу придумать для тебя сотни занятий.

Она произнесла это и, запахнув поплотней халат и как бы кивнув сама себе, ушла. Через несколько минут я услышал, что фильм начался снова с самого начала, с музыки вступи­тельных кадров.

  Она милая, — сказал Коул, потому что он всегда пы­тался говорить правильные вещи. — Пойдем наверх, по­крутим музыку.

Я думаю, Коул сослужил мне хорошую службу в тот день. Но когда я пытаюсь восстановить события в памяти, все, что я вспоминаю, — это его хорошо развитые икры, мелькающие впереди меня, когда он поднимался по лест­нице, и его массивную руку на перилах.

Хотите подслушать, о чем болтает с ангелом Ирвин Уэлш? А что в одно прекрасное утро нашел у себя на кухне герой Родди Дойла? Как насчет отведать тюремный ужин с Джилсом Смитом или узнать, как, по мнению Роберта Харриса, оправдывается за прогул английский премьер-министр? А также Хелен Филдинг, Колин Ферт, Джон О'Фаррел, Патрик Марбер, Дэйв Эггерс и Зайди Смит объединены под одной обложкой неподражаемым Ником Хорнби.
Книга-гид по актуальной современной прозе, состоящая из двенадцати эксклюзивных рассказов, надолго послужит ориентиром в выборе самого модного и интересного чтения.