Ф. М.: Роман. В 2-х томах. Том 1

1. ФОРС-МАЖОР

Главное, не хотел он его мочить. Реально не хо­тел. Думал, подскочит сзади, когда Ботаник в тачку полезет (в тачку он, в смысле Ботаник, влезал по-уродски, башкой вперед, с откляченным задом), и тогда он, в смысле Рулет, подлетит, рванет у него, в смысле у Ботаника, папку — и ноги. А тот вцепил­ся насмерть. Ну и что было делать?

Короче, тухляк вышел, полный.

 

Стоп. Неправильно начал.

Дубль два.                                

Поехали.

Какого-то июля (конкретные числа Рулет в по­следнее время догонял смутно) выполз он из сво­ей съемной хаты в Саввинском переулке совсем мертвый. Весь в тряске, рожа синяя — краше в за­крытом гробу хоронят. Время было за послеобеда, ну в смысле не после обеда, потому что обедать Ру­лет давно не обедал, кусок в горло не лез, а в смысле что солнце уже за середину неба перева­лило.       

Выполз, значит, и пошел себе в сторону Красно-лужского моста, хреново соображая, куда это он тащит ласты и зачем. Короче, завис, это с ним в абстяге часто случалось.

Песня еще из окна орала: «Тополиный пух, жа­ра, июль». И точно — жарко было, реально жарко. Но Рулет пока жары не чувствовал, у него с отход­няка, наоборот, зуб на зуб не попадал. Шел, от яр­кого болели глаза, жмурился. Чисто Дракула, кото­рого не по делу разбудили.

Было ему паршиво. Совсем труба.

Еле дошаркал до соседней улицы, как ее, блин. Забыл. Он в последнее время всё больше вещей забывал. То есть, если постараться, наверно вспом­нил бы. Но на фига?           

И тут его вдруг пробило — чего он из дома-то вылез.

У Ботаника закрыли фортку. Значит, сейчас во двор выйдет. Ботаник всегда перед уходом фортку закрывал. На кой — непонятно. Душно же.

Повернул Рулет назад. Пристроился в подворот­не, где темно и не так жарит. Еще минуту назад его колотун бил, а тут припарило ого-го как, конкрет­но, и пот полился ручьями, типа летят скворцы во все концы, и тает снег, и сердце тает. Кино какое-то такое было. Давно, в детстве.

Совсем Рулет глухой стал. Не в смысле, что слы­шал плохо, а в смысле, что вконец доходил. Дороги у него теперь отстроились по всем жилам — что на руках, что на ногах. Прямо шоссейные, ширнуться некуда, одни узлы. Центровую трассу, которая у локтя, он раньше называл: «автобан Вена-Глюкен-бург», типа в шутку. Теперь по ней не проедешь, тромб на тромбе. И насчет шутить тоже — позабыл, как это делается.


За комнату второй месяц не плачено — это лад­но. Не жрал ничего который день — тоже плевать. Хуже всего, что иглиться ему теперь надо было, хоть сдохни, каждые три часа. И не меньше, чем по два децила, иначе не пробивало. А где столько ба­бок взять? Мать раз в месяц присылает по полторы штуки, как раз на полторы дозы хватает. Больше, пишет, никак не могу, ты уж крутись как-нибудь, вам ведь стипендию платят. Какую, блин, стипен­дию? Рулет забыл, как и институт-то назывался. Год почти оттрубил, на лекции ходил, даже сессию одну сдал, а в памяти только одно слово застряло: форс-мажор. Это когда никто никого не кидал, не подставлял, а само так вышло. Ну, типа карма.

Вот и у Рулета получился кругом сплошной форс-мажор.     

Хорошо, когда-то боксом занимался, без этого наверно, сдох бы.

По вечерам, когда внутри начинало всё винтом заворачивать, Рулет отправлялся на заработок. Подходил в темном месте к загулявшему мужику видом поприличнее, или, если повезет, к дамочке. Бил хуком в висок, брал бумажник или сумочку. Убегал. Много не взял ни разу, максимум пять ты­сяч, и то однажды.

Сначала старался подальше от дома отойти, по­том забил на это. Позавчера, например, прямо в Саввинском, перед магазином, налетел сзади на мужика, который из «фолькса» вылезал, врезал в переносицу и барсетку увел. А там, в барсетке, пра­ва, паспорт, техталон да стольник для гаишника. И привет. Еле-еле у барыги за всё про всё — и барсетку, и документы — две дозы выпросил.


Вчера Рулету вообще ничего не обломилось. Отутюжил по улицам вхолостую. И сегодня сделал­ся ему совсем край. Иначе нипочем среди бела дня, да еще в собственном дворе не стал бы заморачиваться. Не дурак же.

Ботаника этого плюгавого он уже несколько дней как присмотрел. Тот жил на третьем этаже, в доме напротив. Выходил из подъезда в разное вре­мя, не работал нигде, что ли. Форточку всегда пе­ред выходом закрывал.

Мужичонка так себе — облезлый, с внутренним займом на лысине, но прикинутый: блейзер, плато­чек шелковый в нагрудном кармане, белые брюки. Выйдет, сядет в «мерс» и катит через подворотню на улицу. Во всем дворе у него одного «мерс» был.

Рулет еще всё жалел, что Ботаник по ночам не ез­дит. Такого обсоска с ног свалить — как нечего де­лать. Он и не увидит ничего, потому что по-уродски в тачку влазит. Папку у него цапнуть, пока не очу­хался, и в подворотню. У Ботаника папки были классные — кожаные, каждый день разного цвета. Это есть такие козлы, по большей части пидоры, которые бумажник в карман не кладут, чтоб брюки не оттягивать, а только в портфельчик или папочку. Ботаник, когда свою папку нес, неважно какого цвета, всегда к груди прижимал, бережно так. Зна­чит, было из-за чего.

Стало быть, несколько дней Рулет за Ботаником сёк, на папки эти разноцветные облизывался, а се­годня решился. Приперло.

Пока парился в подворотне, а Ботаник, скотина, всё не шел, стало Рулету невмоготу, и докатился он до самого что ни на есть последнего финиша, до чего никогда еще не опускался – ляпнулся всухую. Снял с машинки колпачок («гараж» называется) и ширнулся в сгиб локтя просто так, ничем. От привычной маленькой боли на секунду полегчало, но потом стало еще хуже. Обманутую вену пронзило будто током, рулет аж скрючился. И подумал вдруг: а не загнать ли в арык полную стекляшку воздуха?  Говорят, от этого сердце на куски лопается. И привет, больше никаких заморочек.

Подумал – и испугался. До того испугался, что швырнул баян об стену. Сразу же обругал себя: куда ширяле без собственного аппарата? Нагнулся, подобрал, но машинке реально настали кранты. Жало погнулось и стекло треснуло. Короче, всё один к одному.

Но долго переживать из-за сломанного шприца Рулету не пришлось. Из подъезда как раз выкатился Ботаник и затопал к своему «мерсу». Папка у него сегодня была черная, и прижимал он ее к себе, чисто как мамаша младенца. Момент был супер, во дворе ни души. Ну, Рулет и рванул.

Подскочил сзади, когда тот уже башкой в дверцу сунулся. Одной рукой за ворот его, другой рванул папку из-под мышки. Еще шикнул для страху: «Ти­хо, ****, убью!»

А тот как взвизгнет, обеими руками в папку вцепился, и ни в какую.

Рулет, между прочим, сам на нерве был, среди бела дня же, каждую секунду дверь подъезда от­крыться может или из подворотни кто вылезет. Не говоря уж про окна.

Короче, схватил Ботаника обеими руками за шею и давай колотить башкой об дверцу. Так Рулета от ярости и страха зауродило — ничего не видит, не слышит, только фиолетовые круги перед глазами.

Очухался, когда мужик уже на сиденье сполз, кровь у него из ушей, и голова обвисла. Папку по­добрал, попятился.

Как через подворотню в переулок выскочил, не запомнил.

За-мо-чил, за-мо-чил, стучало в висках у Рулета. Всё, теперь всё. Сгорел, как в танке! В углу заплачет мать старушка, слезу рукой смахнет отец. То есть отца у него не было, но это в песне так поется, про танкистов, которые в танке сгорели.

С отходняка на Рулета и без того всегда жуткая шугань накатывала — это когда всего шугаешься, от каждого шороха закидываешься, ночью воешь от страха. А тут реально человека замочил. Хотел — не хотел, кого это колышет. И наверняка бабка ка­кая-нибудь поганая из окна видела, им же делать не хрена, только с утра до вечера во двор пялиться. Видела, узнала Рулета, уже в ментуру названивает.

А в ментуру Рулету было никак нельзя. Сдох­нет он за решеткой без «хлеба». В кошмарных му­чениях.


Спокойно, спокойно, повторял Рулет, шаркая ногами по тополиному пуху. Но успокоиться мож­но было только одним способом.

В первом же незапертом подъезде он осмотрел добычу.

И чуть не заплакал.

Ни банана в черной папке не оказалось. Ни де­нег, ни кредитной карточки, ни даже водительских прав. Только стопка старых бумажек. Чего Бота­ник, козлина, так за эту макулатуру цеплялся, не­понятно. Только себе хуже сделал и Рулета кон­кретно закопал.

На всякий случай Рулет перетряс листы получ­ше, но ничего между ними не обнаружил. Пожел­тевшие страницы, на них какие-то каракули блед­ными коричневыми чернилами, да еще чиркано-перечиркано всё.

Один навар — папка богатая. Натуральная кожа, под крокодила. А может, и чистый крокодил.

И двинул Рулет на Плешак, где герои Плевны собираются. В смысле героинщики. Там и днем, ес­ли повезет, можно найти барыгу, кто не за бабки, а по бартеру пушерит.

И сжалилась карма над бедным Рулетом, реаль­но повезло. То есть сначала минут двадцать он всу­хую протоптался. Народу в сквере было полно, но всё не то, мимо кассы: кто так на травке валялся, кто партнера искал (там, на Плешке, еще и пидоры тусуются). Но потом на скамеечке углядел Рулет знакомого кровососа Кису. Киса, во-первых, фуф­ла никогда не втюхает. Во-вторых, всегда затарен­ный, герыч прямо при себе носит (тащиться за то­варом на «бухту» у Рулета сейчас бы сил не хватило). А главное, не одним баблом берет. У Кисы на указательном пальце татуха, для новых клиентов: перстень с наполовину зачерненным ромбом. Это значит «пушерю на обмен». Короче, то, что надо.

Отошли за кустик. Киса папку пощупал. По­нравилась.

Сговорились за две дозы плюс машинку впридачу — свою-то Рулет грохнул.

Глядя, как Рулета всего колотит, Киса посочув­ствовал:

— Что, веревки горят? Ничё, сейчас задвинешь стеклышко — отпустит. Сам-то попадешь или по­мочь?    

Фигня, — ответил Рулет, которому от одного прикоснове­ния к ампуляку уже полегчало. — Ох, не хочет кровь струиться, не пора ли нам взбодриться!


Хотел уйти, но Киса окликнул, показал на бро­шенные листки.

— Ты не мусори. Здесь, между прочим, люди ширяются. Отнеси до урны, выкини.

Рулет взял бумажки подмышку, дошел до ог­радки. Место хорошее: тут кусты, там машины несутся.

И листкам применение нашлось. Подложил их на каменный парапет, чтоб задницу не студить. Од­на страничка, верхняя, упала — так он подобрал, культурно. Снизу подсунул.

Сел с кайфом. Зарядил агрегат. С дыркой при­шлось малость повозиться, но в конце концов по­пал. Пустил в стекляшку крови на контроль, как положено. Потом вмазал. Ровно две трети, осталь­ное на догон оставил.

Ему стало хорошо, уже когда шило домой по­пало, то есть в вену вошло. А как вдарил приход и по всей системе, по каждой клеточке шандарахну­ло волшебным током, наступило счастье. Весна на душе. Кстати, кино то старое, из детства, «Весна» называлось, он вспомнил. И запел: «И даже пень в апрельский день березкой снова стать мечтает».

Да хрен его кто поймает. Даже искать не станут. Во-первых, потому что в этом мире всем на всё с прибором, а во-вторых, потому что лохи они все против Рулета. И бабки никакой у окна не было, а то высунулась бы и заорала. Тип-топ всё, можно не париться.

Он встал, сладко потянулся. Взял из стопки страничку, посмотреть. Очень она Рулету понравилась. Гладкая такая на ощупь, кайфо­во желтоватая и строчки ровные-преровные. А между прочим, без линеек. Разобрать почерк трудно, но на фига его разбирать? Только зря грузиться.

Всё ему сейчас ужасно нравилось: и солнце в небе, и зелень, и разноцветные машины на улице. Хорошая штука жизнь, если, конечно, жить пра­вильно. И мозгами работать.

А мозги у Рулета запустились на полный оборот. И стукнула ему в башку идея, гениальная.

Не надо бумажки эти в урну бросать. Они старые. Им, может, сто лет. Хендрикс (это знакомый один, на барбитуре сидит), недавно рассказывал, что на Солянке есть мужик, который старые бумажки бе­рет. Офис у него там, со двора вход. Как контора на­зывается, Рулет позабыл, но Хендрикс говорил, найти легко, там табличка висит. Он на чердаке це­лый сундук с макулатурой нашел, так мужик этот много чего отобрал. И отбашлял сразу, на месте.

Может, придурок этот солянский возьмет лист­ки? Глядишь, еще на одну дозу хватит. Надо ведь и про будущее подумать.

Главная гениальность идеи, осенившей Рулета, состояла в том, что Солянка была вот она, прямо за углом. Пять минут ходу, даже меньше.

Сложил он бумажки поаккуратней и пошел. Почти что полетел.

Кто другой, потупее, запутался бы во внутрен­них дворах и подворотнях огромного серого дома, выходящего разом на три улицы, а Рулет почти сразу нашел нужную арку, потому что башка варит и вообще всё в масть.

Хендрикс говорил, там еще рядом въезд в под­земный гараж или, может, склад. Здоровенный та­кой, с решетчатыми воротами. Не спутаешь.


Точно, были ворота. И подъезд неподалеку. Таб­личка, правда, не одна, несколько. Но Рулет как посмотрел, сразу вспомнил. «Страна советов», вот как у того мужика контора называлась. Новенький такой щиток, медный. Сияет — смотреть в кайф. Пятый этаж. Офис 13-а.

Короче, поднялся — пешком взлетел, лень бы­ло лифт ждать.

У двери еще одна табличка:

Консультационная фирма «СТРАНА СОВЕТОВ»

Николай Александрович Фандорин, магистр истории

Ишь ты, «магистр».

Рулет позвонил.

Открыла охренительная телка. Прикид, как из журнала, плюс синие глаза с пушистыми рес­ницами, плюс припухлые, чуть приоткрытые губы. Это есть такие бабы, заводные, которые от секса, когда их здорово забирает, губы себе ку­сают. Сам Рулет таких баб не пялил, не доводи­лось, но видать видал, в кино. У них еще обычно голос хрипловатый, от которого внутри всё ёкает.

Телка облизнула губы кончиком очень красно­го, то есть реально красного языка и спросила хрипловатым голосом:

— Вы по какому вопросу?

У Рулета внутри всё ёкнуло.

Двухтомный иллюстрированный роман о Николасе Фандорине, продолжающий серию "Приключения магистра", это одновременно детектив, авантюрный роман, литературно-исторический путеводитель и игра в ребусы. "Пять камешков налево полетели. Четыре - вниз и не достигли цели. Багрянец камня светит на восход. Осиротев, он к цели приведет". Читатель, который первым разгадает тайну этого четверостишия, получит в награду "Перстень Порфирия Петровича" - старинное золотое кольцо с четырехкаратным бриллиантом. Подробности - в тексте романа "Ф.М.".