Негатив. Портрет художника в траурной рамке: Роман

Пролог

Дождливой ночью с двадцатого на двадцать первое мая у Олега Закутарова сгорело фотоателье. Под утро, часа в четыре, на дачу, где с похмелья он крепко спал, держа руку на груди приблудной подруги, дозвонился сосед и прокричал, что ателье горит давно и что работают пять пожарных расчетов. "Пять – это радует", – машинально пошутил Закутаров. "Я всю ночь дозваниваюсь!" – со слезами в голосе кричал сосед. Он жил этажом ниже, и его квартиру, видимо, сильно залило…

Если горело всю ночь и свое отработали пять пожарных расчетов, то торопиться особенно было некуда. Но Закутаров все-таки решил, что надо ехать сейчас. Он поднял подругу – поднял, но не разбудил: накинул на нее одежонки, сонную, подхватил за талию, довел до машины, и она, вряд ли соображая, что происходит, тут же свалилась и уснула на заднем сиденье. Подруга была славная, соблазнительно губастенькая молоденькая русоволосая журналисточка. Вчера он снял ее после "Свободного слова" на НТВ, где все мололи вздор о ближайших выборах… Они ушли вместе и в конце концов оказались у него на даче в Раздорах, довольно быстро, меньше чем за полчаса прикончили бутылку коньяку, после чего подруга решительно отправилась в ванную, вернулась оттуда в его махровом халате, отважно села к нему на колени и потребовала, чтобы они легли тут же на широком диване. И когда они действительно легли, взяла его руку, положила себе на грудь – и в ту же секунду словно потеряла сознание, отрубилась, уснула. Ей, видимо, хотелось быть взрослой и самостоятельной, но была она совсем юной и глупой. Иначе чего бы так напиваться с малознакомым мужиком? И вчера вечером,
и сейчас он по-отцовски жалел ее…

Погрузив подругу в машину, он вернулся в дом, поднял ее мешкообразную сумку, небрежно брошенную в прихожей на полу, и снял с вешалки большой овчинный тулуп, всю зиму провисевший здесь больше для стиля, чем для какой-либо практической надобности, – но вот в мае оказался кстати…
Хоть и под дождем, но по пустынным дорогам и улицам доехать в половине пятого от Раздор до Маросейки заняло бы минут тридцать, но сразу за кольцевой у пикета Закутарова остановил гаишник. Взяв водительские документы, он даже не взглянул на них и молча направился в будку. В кармане у Закутарова была всего тысяча рублей, и гаишник сел писать протокол, демонстративно отказываясь брать деньги: он давал понять, что штука за езду в нетрезвом виде со скоростью сто восемьдесят километров – это не разговор. С полчаса, не меньше, прошло в объяснениях и уговорах, и Закутаров уже подумывал позвонить кому-нибудь, чтобы привезли денег и выкупили его (позвонил бы он, конечно же, Карине, и она, матеря его за вечную бесцеремонность и эгоизм, все-таки приехала бы и привезла – сколько там нужно, баксов двести ли, триста). Но в какой-то момент медлительный гаишник вдруг сдался и, открыв ящик стола, смахнул туда злосчастную тысячу. "А грузом не поделишься?" – спросил он вполне дружелюбно, возвращая документы. "Какой груз?" – не понял Закутаров. "Да вон, на заднем сиденье?" "Ты, мент, знай свою службу", – рассердился вдруг Закутаров. И сам удивился: с чего бы это его задело? Обычно на дурацкие шуточки он не реагировал…

Вообще его реакции в последний час были странны: ателье горит, а он думает о вчерашней мерзкой тусовке на телевидении, о подруге, спокойно препирается с гаишником; а то вдруг, отъехав от пикета, вспомнил, что при нем нет камеры, а надо бы снимать вот этот дождь на пустых московских улицах ранним майским утром. Может, нужно как-нибудь специально выехать из дома в половине пятого. Как-нибудь… Это было какое-то отупение – ясное и светлое: все видишь, все понимаешь, но ничего не чувствуешь – защитная реакция, много раз уже спасавшая его в критические моменты, когда, казалось, он должен взорваться от эмоционального перенапряжения. В таком состоянии он доехал до места и, бросив машину со спящей подругой за углом, подошел к дому, возле которого все еще суетились пожарники. И только когда он с трудом протиснулся между стеной и стоявшей вплотную к двери пожарной машиной и вошел в подъезд, и сразу же, уже на первом этаже ощутил сильный запах гари, у него остро, не вздохнуть, заболела грудь и ноги сделались ватными. Лифт не работал. Мимо каких-то полуодетых людей на площадках (все они возбужденно разговаривали и жестикулировали, но увидев его, замолкали и молча провожали взглядом), мимо пожарных, скатывавших уже опавший без воды рукав, он с трудом дотащился до последнего, шестого этажа.

Ателье выгорело полностью. Стоя в пустом дверном проеме (дверь была снята с петель и стояла рядом), он увидел совершенно чужой, незнакомый, огромный черный вонючий сарай с закопченными остатками стекол в сломанных оконных рамах, с проломанной в потолке дырой, из которой с чердака свисали какие-то провода и балки. Пожарище почему-то остро воняло мочой, словно пять пожарных расчетов всю ночь мочились на пламя. Или так вонял развороченный стояк уборной. Вообще все помещение сделалось похоже на мерзко развороченную уборную, на черную дымящуюся и смердящую помойку. Огонь уничтожил все, остались лишь обгоревший до черноты дубовый стол и шесть обуглившихся стульев вокруг него. Чуть поодаль торчали голые пружинные ребра любимой тахты. Проволочный остов сгоревшего старинного абажура качался под потолком рядом с проломом на чердак…

Смотреть, что там в соседнем помещении осталось от лаборатории, Закутаров не пошел. Он стоял в дверях и вообще не мог сделать хотя бы шаг вперед. Весь пол перед ним был засыпан мелко битым стеклом и обгоревшими обрывками его собственных работ и всегда висевших по стенам таких разных, но одинаково любимых им Картье-Брессона, Хельмута Ньютона, Саудека. Хороший кусок жизни превратился в слой инфернального мусора на полу – залитого водой и затоптанного сапогами. В слой черной грязи. Вот что такое мерзость запустения: это мерзость черного пожарища.

Из пяти пожарных расчетов на месте оставался только один – что-то они там под крышей заканчивали гасить, и сверху слышался грохот кровельного железа и молодой веселый мат. Шумно дыша, причитая и постанывая, так, что его слышно было еще за два этажа, по лестнице поднялся пожилой следователь из райотдела милиции. Его вынули из постели, и он, извинившись, начал с того, что достал из "дипломата" маленький термос, прямо на ступеньках лестницы, ведущей на чердак, расстелил бумажную салфетку и налил себе кофе и предложил Закутарову. Закутаров молча покачал головой: ему было плохо и хотелось поскорее уйти отсюда. Но только покончив с кофе, следователь принялся за дело. Составили протокол. По предварительным данным, пожар начался в 23 часа. Общая площадь возгорания 150 квадратных метров. Пожарных вызвали только после полуночи, когда пламя выбилось на крышу и его заметили из дома напротив. Рабочая версия – неисправность электропроводки. "А поджечь некому было?" – на всякий случай спросил следователь. Закутаров молча пожал плечами. Он подписал протокол, оставил номер своего мобильного телефона и сказал, что торопится. Со страховой компанией он свяжется из офиса. И с нижним соседом разберется позже…

Спускаясь по лестнице, он подумал, что если мерить деньгами, утрата не так уж и велика: он никогда не оставлял в ателье ничего ценного. Никакого архива он здесь не держал. Те же полсотни работ, что были уже заделаны под стекло или в паспарту и приготовлены к близкой выставке, можно восстановить за две, ну, за три недели. Куда тяжелее была иная утрата – эстетическая, что ли. В его гармонично размеченном и аккуратно обустроенном мире образовалась (была прожжена) черная дыра. И из этой невидимой дыры тянуло инфернальным смрадом – холодной гарью, сыростью, мочой…

Ателье (мастерская, лофт) под крышей старого, еще дореволюционного дома занимало важное место в его жизни. Для всей российской политической тусовки он, Олег Закутаров, был успешным и влиятельным политологом, политтехнологом, пиарщиком, президентским советником (все знали, что и советчиком), создателем прочных политических репутаций и разработчиком стремительных административных карьер. Его образ был хорошо знаком миллионам телезрителей: коротко стриженный, круглоголовый, совсем еще не старый, но уже седеющий человек, несколько небрежно, почти по-домашнему одетый (каждый раз детали этой небрежности продумывались вместе со стилистом), с едва-едва заметной аристократической картавинкой в речи, говорящий всегда негромко, спокойно и со значением, вдумчиво глядящий на жизнь поверх съехавших на кончик носа маленьких старомодных очочков – такой мудрый папа Карло, увещевающий миллионы простодушных Буратино… Но была у него и иная, параллельная жизнь, о значении которой в его судьбе знали только самые близкие ему люди. В этой параллельной жизни он смотрел на мир без всяких пижонских очков – глазами внимательного художника, через видоискатель фотокамеры. И ателье под крышей дома в Покровском переулке как раз и было основным рабочим местом этого, мало кому известного Закутарова.

Нет, он ничего не скрывал и ни от кого не таился. Время от времени он и на людях появлялся с камерой в руках, даже на многолюдных политических тусовках, и все к этому привыкли: думали, что ему, великому политтехнологу, снимать нужно для пиаровской работы. Но никто, конечно, не мог догадаться, что к занятиям фотографией он относится куда серьезнее, чем ко всем этим политическим играм, в которых понимал себя и соответственно принимал участие всегда как рефери, лишь иногда как тренер и никогда – как игрок.

Он был художник по преимуществу. И его ателье, его мастерская, где все было удобно устроено для работы и где раз в год он снимал со стен чужие работы и развешивал полсотни своих последних фотографий – не столько для зрителей (которых, впрочем, здесь на вернисаже бывало до двух сотен человек), сколько для себя самого, чтобы осмыслить сделанное за год, – этот угол пространства на шестом этаже дома в Покровском переулке занимал в его жизни куда более важное место, чем роскошный, на "золотой миле" Остоженки расположенный офис созданного и раскрученного им знаменитого АПРОПО – Агентства продуктивной политики. И вот теперь этот потаенный угол, где пребывала самая нежная, самая беззащитная и в то же время самая отзывчивая часть его души, превратился в дымящуюся и смердящую помойку…

Выходя из подъезда, он забыл, что здесь две ступеньки вниз, неловко оступился и чуть не упал под пожарную машину, которая, с ревом разворачиваясь, заехала на тротуар. Шофер едва успел резко затормозить и, открыв дверцу, выматерился. Закутаров, улыбаясь, помахал ему рукой, - мол, все в порядке. Движения и мысли были как-то разорваны и заторможены, и он с полминуты простоял на месте, не понимая, куда должен идти. Он не сразу вспомнил, где стоит его "бумер", и только после некоторых усилий сообразил, что ночью за неимением места у подъезда оставил его за углом соседнего дома… В машине было пусто, только тулуп валялся на заднем сиденье, и это его огорчило. Губастенькая подружка могла бы его отвлечь, позавтракали бы вместе. Но она убежала, бросив на водительское сиденье визитку. Черным косметическим карандашом на обороте было жирно написано: "Позвони, пожалуйста". Ее звали Алена Гросс. Значит, у нее белесые брови, и она подкрашивает их косметическим карандашом. Кремлевский корреспондент "Делового человека". Ну, да, да, он давно заметил ее: уже года два она мелькает на разных светских тусовках, и в последнее время ее злые корреспонденции и репортажи начали входить в моду… Но позвонил он не ей. Сев в машину и запустив двигатель, он позвонил Карине. "Проснись, – сказал он, – у меня мастерскую сожгли. Дотла. Давай позавтракаем, что ли, вместе".


Часть 1. "Nue en lumiere du soleil"

1

Знакомство Закутарова с фотоискусством началось лет тридцать назад, в начале семидесятых. Это было замечательное время. Быть может, лучшее время его жизни. Ему было восемнадцать, он учился на первом курсе исторического факультета провинциального Черноморского университета и, сильно нуждаясь в деньгах, стал подрабатывать моделью у местного газетного репортера. Репортер, маленький и худенький человечек лет тридцати или чуть больше, по-детски простодушный и восторженный ("Мы, парень, работаем для вечности!"), мечтал о славе фотохудожника. Для газеты он делал репортажные снимки о трудовых буднях городских предприятий (лучшая бригада грузчиков торгового порта, учения по гражданской обороне на швейной фабрике и т.д.), но в свободное время в маленьком ателье, оборудованном в сарае собственного глинобитного домишка на окраине города (ателье – два экрана из простыней, натянутых на подрамники, три лампы с отражателями), снимал обнаженную натуру. Ему охотно позировали портовые проститутки, которые потом тиражировали снимки и, написав на обороте свой адрес или номер телефона, раздавали матросам с иностранных судов – на память и для привлечения новых клиентов.

Газетный фотограф был настоящим художником, и снимки его были замечательно хороши. У него был талант увидеть пластическое совершенство человеческого тела и передать его в игре света и тени, в гармоническом противоборстве черного и белого, что, в общем-то, и составляет суть искусства фотографии. Беда только в том, что был он не то чтобы не умен, а в каких-то житейских вопросах простодушен и приглуповат, и в конце концов совершил глупость непоправимую: слыша похвалы со всех сторон (в редакции местной газеты была даже устроена небольшая выставка его работ) и понимая сам, на каком высоком уровне работает, он начал посылать снимки в Москву, в журнал "Советское фото" и на объявленные конкурсы в "Советскую культуру" и другие газеты. Но советские газеты и журналы обнаженную натуру никогда не печатали, и маленький черноморский фотограф (у него была какая-то несерьезная фамилия – Кукура) получал в лучшем случае суровые советы сменить объект творческого интереса, а чаще ему и вообще не отвечали. Сами работы не возвращались и, надо полагать, их с удовольствием забирали и вешали у себя дома редакционные работники, авторы тех суровых писем.

История простодушного фотографа кончилась плохо: то ли из "Труда", то ли из "Советской России" его снимки, приложив к ним письмо с просьбой обратить внимание на "нездоровый, чуждый советскому человеку интерес жителя вашего города Кукуры А.П.", переслали в местное управление КГБ. (Почему в КГБ, не вполне понятно, – быть может, увидели здесь идеологическую диверсию?) Так или иначе, фотографа оперативно накрыли в его сарае во время съемок соседского подростка, быстренько соорудили дело о порнографии и покушении на мужеложство, и Кукура А.П. исчез…
Для Закутарова это было первое знакомство и с фотоискусством, и с КГБ. Он много работал с Кукурой (по три рубля за сеанс) и в последнее время не только позировал, но и помогал ему в работе с другими моделями, ставил свет, иногда Кукура даже обсуждал с ним ракурс и композицию. Теперь же его вызвали в качестве свидетеля, и пришлось рассказывать, как еще в сентябре фотограф подошел к нему на городском пляже и предложил работу – позировать раз в неделю по полтора часа. Поскольку Закутаров еще десятиклассником в родном городе подрабатывал натурщиком в местном художественном училище, где мать преподавала литературу и историю, он сразу согласился. Никаких сексуальных домогательств со стороны Кукуры А.П. никогда не было.

Немногие заметили исчезновение маленького фотографа, городская газета выходила как прежде, репортажи о трудовых буднях продолжали публиковаться, хоть и за какой-то другой подписью. Городской пляж, где летом и осенью Кукура зарабатывал, фотографируя приехавших с севера отдыхающих, теперь полностью контролировал его конкурент, толстый потный мужик, имевший здесь фанерный стенд, на котором намалевана была такая же, как он сам, толстая (и, казалось, потная) русалка с овальной прорезью вместо лица. Среди местных фотолюбителей, не знавших действительных причин исчезновения Кукуры, ходил слух, что толстый конкурент его и посадил – что-то там настучал; а может, и вправду настучал: одно к другому, всё в дело пошло…
В круговороте студенческой жизни Закутаров, возможно, недолго вспоминал бы о великом и наивном фотографе, если бы через три месяца после его исчезновения на полке комиссионного отдела в "Культтоварах" не была выставлена на продажу вся его аппаратура, должно быть, конфискованная по приговору суда. Закутаров забежал сюда буквально на минуту, выскочил из института в перерыве между семинаром по источниковедению и лекцией по всеобщей истории, чтобы купить простую деревянную рамку для фотографии порочной факультетской красавицы Карины Молокан (фото размером в половину тетрадного листа было украдено из институтской стенгазеты). Он попал как раз к открытию и, поскольку торопился, ворвался в магазин первым. И увидел только-только выложенные на полку кукуровские "Никон" и "Зенит" в хорошо знакомых чехлах и со всей линейкой объективов, и еще, и еще что-то, – словом, полное фото-наследство исчезнувшего фотографа.

Фрагменты опредмеченного Кукуры лежали на полке магазина. Все богатство, видимо, в страхе перед КГБ, было оценено в сущие гроши, сотни в две, но у Закутарова и этих денег не было, и взять было негде. Правда, в кармане был тридцатник – остатки перевода, полученного накануне от отца, – и он, не раздумывая, тут же истратил его весь – купил немецкий экспонометр, штатив и, главное, объектив "Индустар-61-Л/З", о котором сам Кукура говорил как о лучшей советской оптике и который использовал, когда снимку требовались одновременно мягкость и четкость ("например, когда снимаешь с близкого расстояния и надо показать структуру нежнейшей кожи женской груди и особенно соска"). Кто и как взял остальное, неизвестно, но когда часа через два, уже после лекции, Закутаров вернулся в магазин, чтобы все-таки купить деревянную рамку, Кукура исчез совсем и окончательно: комиссионная полка была пуста.

Дома, отложив в сторону другие покупки, Закутаров вынул из круглой пластмассовой коробки объектив и долго не мог выпустить его из рук. В игрушке была какая-то захватывающая тайна. Он поворачивал широкое кольцо, менявшее фокусное расстояние, и тубус медленно и плавно то выдвигался чуть вперед, то прятался назад. Другое, узкое кольцо управляло диафрагмой, и сквозь переливающуюся лилово-голубую линзу видно было, как расширяется или, наоборот, сужается темное отверстие, обрамленное ирисовой шторкой. Эти движения хотелось повторять снова и снова, и он повторял их, – то одно за другим, то сразу оба вместе, – и они доставляли ему неизъяснимое удовольствие.

Он поставил объектив на свой старенький "Зенит", который целый год провалялся у него без дела в чемодане под кроватью. В прошлом году, уезжая из родного дома, он и брать-то это старье не хотел. Собирая вещи, он дважды выбрасывал аппарат из чемодана, и мать дважды возвращала его на место ("Продашь, если не будет нужен"). Он ехал за две тысячи километров, чтобы поступить в университет и начать самостоятельную жизнь, и брал с собой только самый минимум: смену легкого белья, смену зимнего, свитер, затрепанный древний томик Пастернака и большой, во всю обложку "Огонька" портрет Че Гевары, заботливо уложенный на дно чемодана. В своем приволжском городке они с матерью жили весьма скромно. Фотоаппарат (списанный инвентарь, некогда подаренный отцом, у которого мальчик дважды в год гостил в Москве) был заметной ценностью в семье, и мать, отправляя сына в неизвестность, стремилась отдать ему все лучшее.

И вот аппарат пригодился: отжившая свое подростковая игрушка, прежде и нужная-то лишь для того, чтобы запечатлевать напряженные лица школьных подруг и товарищей, теперь вдруг – с новым объективом – превратилась в серьезный, профессиональный инструмент, открывающий какие-то новые возможности в жизни. Он почувствовал это сразу, как только посмотрел сквозь глазок видоискателя и увидел совершенно случайно попавшие в поле зрения предметы: железную печку в углу комнаты, ведерко с углем, ржавый совок, кочергу и маленькую отполированную временем скамеечку перед открытой печной дверцей. Картинка неожиданно оказалась замечательно красива, – жаль, пленки в аппарате не было. Рамка видоискателя, изымая предметы из окружающего мира, заново соотносила их и проявляла значения, прежде невидимые. Или скрытые в подсознании наблюдателя… Работая с Кукурой, Закутаров никогда не брал камеру в руки. Теперь же ему вдруг захотелось попробовать самому, и он знал наверняка, что у него получится хорошо.

Лев Тимофеев - автор романов, повестей, пьес, научных трудов. Но главными в его судьбе стали две получившие мировую известность книги о советской экономике: "Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать" и "Последняя надежда выжить". Это за них Тимофеев получил шесть лет лагерей и пять ссылок в 1985 году, когда, казалось, советская система уже начала рушиться и перестала быть опасной. Выйдя на свободу досрочно, этот "последний из диссидентов" не угомонился: издавал неподцензурный журнал, был одних из лидеров правозащитной Хельсинской группы. Не успокоился он и в конце 90-х, когда организовал исследования теневого и криминального сектора уже новой, российской экономики. Тимофеев в отличной форме и теперь: у него острый глаз, цепкая память и безжалостный аналитический ум ученого-диссидента. В новом романе он создает осязаемую, впечатляюще яркую картину современного российского околовластного "света" с его героями и предателями, красавицами и чудовищами.