Любовь на Итурупе

Рек – и супруге возлюбленной на руки он полагает
Милого сына; дитя к благовонному лону прижала
Мать, улыбаясь сквозь слезы. Супруг умилился душевно,
Обнял ее и, рукою ласкающий, так говорил ей:
«Добрая! сердце себе не круши неумеренной скорбью.
Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;
Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный
Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится.
Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами;
Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним
Дело свое исправлять; а война – мужей озаботит
Всех, наиболе ж меня, в Илионе священном рожденных».

Гомер, «Илиада». Песнь Шестая. Перевод Н.Гнедича

1

Она взглянула на меня и заговорила со мной на языке, который, как ей казалось, должен был понимать. Похоже, она догадалась, что я нездешний, и, наверное, спросила, куда я держу путь. Я посмотрел на ее лицо, изрезанное бесчисленными морщинами, и ответил по-японски:
– Я не понимаю.
Огрубевшие на морском ветру, загорелые медные щеки, опухшие красные руки, по-медвежьи неуклюжая фигура – как у любой бабки, торгующей на рынке. Ее потрескавшаяся кожа, казалось, была покрыта мелкой рыбной чешуей. Она улыбнулась и спросила меня:
– Японец?
– Да, я японец. А вы и по-японски говорите?
– Да, японский. Учила давно. А ты по-корейски не понимаешь?
Мне часто доводилось слышать смесь японского с английским, но сочетание японского с русским я встретил впервые. Я сказал, что корейского совсем не знаю, а по-русски понимаю немного. Старуха старательно кивала головой, облизывала губы, будто пробовала на язык свой забытый японский, пытаясь вытянуть его из памяти.
– Вы куда ехать? – Говорила она с акцентом, которого я никогда раньше не слышал.
– Я еду на Итуруп.
– А-а, Итуруп. Теплоход?
– Да. На теплоходе. Вы учили японский с детства?
– Да. Восемьдесят пять лет. Японский забыла. Японцы нету больше.
— Да уж, конечно. После 1945 года японцы исчезли с этих земель. Остался только японский язык и те, кто его помнил. Чтобы выжить, нужно было приучить свой рот, привыкший говорить по-корейски, к двум чужим языкам. Для старухи и японские и русские слова звучали как приказы правителей из чужих стран: «Делать то! Не делать этого!» Тем не менее она говорила на двух языках, не смешивая их, и это вызывало во мне уважение. Правда, я опустил глаза, чтобы она не догадалась, о чем я думаю. Ее родным языком был корейский, но кто понимал его? Рыночные торговки, такие же, как она, ее дочь да сын. Поэтому, увидев человека с лицом как у ее сына, совсем не похожим на лица русских, она первым делом обратилась к нему по-корейски.
– Почему Итуруп?
Почему я еду на Итуруп? Если скажу отдыхать — примет за идиота. Хорошо альпинистам: отправляются в горы, и всем понятно зачем. А ехать на остров, чтобы им полюбоваться... Не такой это остров. Просто так на Итуруп не поедешь, нужна причина. У меня есть российская виза на год, но для поездки на остров требуется другая, так что без правдоподобного объяснения меня туда не пустят.
– Я изучаю растения.
То же самое я сказал турагенту, который занимался оформлением моей визы, когда тот спросил о цели моего визита. Исследователю-ботанику попасть на остров проще, чем обыкновенному туристу. Сказать по правде, я не могу отличить риса от пшеницы, но никому и в голову не пришло интересоваться подробностями моей работы.
– Соевый соус хочешь? – Старуха показала пальцем на пакеты у закрытой палатки. Не знаю, сколько пробуду на острове, может, и начну скучать по соевому соусу – я решил взять у старухи одну бутылку. В мятом целлофановом пакете, похожем на морщинистое лицо старухи, кроме соевого соуса с этикетками на корейском языке лежали маленькие пакетики с соленьями и сушеной морской капустой.
Дай мне и это, – попросил я и протянул старухе пятидесятирублевую бумажку.
– Это па-по-рот-ник. – Старуха показала пальцем на пакетик. С виду похоже на намул . Так я узнал, как он называется по-русски. Я спросил про хоси-комбу.
– Сушеная морская капуста, – без промедления ответила старуха.
Мне показалось, будто я услышал мудреный научный термин, но позже понял, что так говорят все.
– На Итурупе тоже есть. Покупать не надо.
Не послушавшись старухи, я купил пакетик сушеной морской капусты, сказав, что съем ее в дороге. Сдачу я не взял. Когда больше нечего есть, морская капуста притупляет чувство голода и тренирует челюсти, она помогает скоротать время или успокоить нервы. Короче, заменяет жвачку.
В порту не было и намека на теплоход. А солнце уже садилось. Должно быть, и сам порт, и расписание судов существовали для того, чтобы заставлять пассажиров ждать понапрасну. Старуха прежде меня смекнула, что теплоход сегодня не придет, и свернула лавочку. Я вздохнул и пробормотал, обращаясь к самому себе:
— И куда запропастился этот теплоход, — а старуха, услышав мое бормотание, посмотрела по сторонам и произнесла по-японски, обращаясь в пространство:
– Ответ знает только ветер.

2

Отчаявшись, я вернулся в отель. Увидев мою недовольную физиономию, молоденькая девушка у стойки тихонько хихикнула и отдала мне ключ от номера. Казалось, я единственный постоялец в этой погруженной в гнетущую тишину гостинице с привидениями. Ни одной живой души, кроме немногочисленного персонала гостиницы. Только крики птиц с моря да шум ветра. Даже стены выкрашены в какой-то тоскливый цвет. Идти в номер совсем не хотелось, и единственным утешением служили разговоры с девушкой, которая знала японский. Она была грубовата, зато прямо смотрела мне в глаза. И улыбаться не забывала. Говорила, что язык выучила в Хабаровском университете. Я спросил, как ее зовут.
– Нина, – ответила она.
Раньше гостиница с привидениями была жилым домом. Здесь находились квартиры портовых рабочих. Пятнадцать лет назад одна компания совместно с японцами перестроила дом в гостиницу. Только закончился ремонт, как мафия, вступив в долю с администрацией, выгнала японцев – соуправляющих гостиницы. В отместку те разослали в японские туристические агентства и на сайты турфирм письма, порочащие гостиницу. Будто в отделе размещения воруют паспорта клиентов для изготовления фальшивок, в одной из стен замурован труп убитого мужчины, а тот, кто остановится в номере, заканчивающемся на четверку, непременно умрет... и так далее. Меня пичкали этими слухами в Вакканае, в закусочной «Дрейфующая льдина». Говорили, что японские туристы, которые добираются сюда через пролив Лаперуза, обходят эту гостиницу стороной. До меня дошло, в каком прославленном месте я остановился, только когда прочитал название отеля на вешалке в своем номере. При входе в гостиницу висела другая табличка, и я не заметил ничего подозрительного, пока регистрировался и получал ключ. Видимо, в один прекрасный день название гостиницы поменяли. К тому же мне досталась комната с номером двадцать четыре. Но девушка, встречающая постояльцев, оказалась приветливой, я решил не вспоминать о дурной славе отеля.
Изучив расписание теплоходов, я собрал вещи около полудня и хотел было рассчитаться, но девушка смущенно сказала, что вовремя здесь ходят только суда из Вакканая. А те, что идут отсюда на Итуруп и Кунашир, всегда опаздывают.
– Тогда давай поспорим, раз они так редко ходят по расписанию, – предложил я.
Если теплоход не опоздает, она проводит меня до порта. А если задержится, я приглашу ее на ужин. Я ничем не рисковал: выиграю или проиграю, не важно, все равно хорошо проведу время. Пари я успешно проиграл. Как раз пришла Нинина сменщица, и, так и не разгадав мою хитрость, Нина пошла со мной ужинать.
Мы сели в углу гостиничного ресторана, где сегодня утром я пил чай. Нина достала из холодильника заиндевевшую бутылку водки. Вместо закуски я разложил на столе свое угощение, купленное у старухи кореянки. Как мне объяснили, в ресторане нет меню – все безропотно едят то, что приготовит повар, а он, как всегда, пьянствует в одиночку у себя на кухне. Я все же поинтересовался, что он может приготовить. Из кухни эхом отозвался сиплый голос:
– Пельмени.
Любимое блюдо сибиряков, похожее на вареные китайские гёдза.
На Сахалине со мной не происходило ничего хорошего. На таможне все мои деньги пересчитали, чемодан с нижним бельем переворошили, отвели в какой-то кабинет, где заставили ждать полчаса, а потом настойчиво расспрашивали о цели приезда. Я подумал, что мне намекают на взятку, и попытался сунуть двадцатидолларовую бумажку, но это, похоже, только оскорбило гордую сотрудницу таможни.
Говорят, когда Чехов жил на Сахалине, острове ссыльных, у него тоже постоянно выпытывали, зачем он сюда приехал. Врач тюремной больницы, у которого остановился Чехов, рассказал ему одну легенду.
Когда русские пришли на Сахалин и стали истреблять гиляков, гиляцкий шаман проклял остров, чтобы от него никогда никому не было прока.
Наверное, неизлечимые тоска и скука – непременные спутники жизни на проклятом острове. Но что в этом хорошего: методично наводить тоску на всякого путешественника, проходящего через таможню, и его же использовать как лекарство от скуки? Мне хотелось высказать все, что я думаю, но я удержался даже от вздоха.
Я поделился своими мыслями с Ниной.
– Неужели? – Она не восприняла их всерьез, подняла рюмку с холодной водкой, вязкой, как глицерин, и произнесла тост: – Давайте выпьем за то, чтобы от вашего путешествия был прок.
Следуя обучаям проклятого острова, она осушила рюмку до дна, щеки ее тотчас раскраснелись; казалось, ее смутило, что я это заметил. Я счистил сметану с пельменей, полил их соевым соусом, выпил водку и закусил.
– Ты не будешь спрашивать меня, зачем я еду на Итуруп?
– А вы хотите, чтобы я спросила?
– Нет, дело не в этом. Просто все спрашивают, а ты – нет.
Уже стемнело, но Нина щурилась, будто от яркого света. Ее взгляд и румянец на щеках выдавали ее смущение, и тем не менее она откликалась на каждое мое слово. Ее молодость бросалась в глаза. Казалось, она нарочно привлекала к себе внимание, как будто говорила: «Посмотрите на меня. Это я, Нина, сижу здесь». Похоже, она интуитивно чувствовала мои тайные побуждения.
– Японцы обычно поливают пельмени соевым соусом. А русские всюду кладут сметану. Вы не боитесь ехать на Итуруп?
– Боюсь. Но я должен там кое-что разузнать. В этом моя миссия.
– Что разузнать?
– Что за люди живут на острове, смогли бы там жить японцы. Я должен проверить это и сообщить.
Нина загадочно улыбнулась одними губами — кажется, она не очень-то мне доверяла. Ее кожа, словно луковица, с которой сняли шелуху, светилась в лучах люминесцентных ламп.
– Кому сообщить?
– Политикам, любимой женщине, с которой расстался.
– Вы на самом деле хотите поселиться на Итурупе?
– Каждый свободен выбирать, где ему жить. Было бы обидно не воспользоваться этой свободой. К тому же, когда живешь в Токио, забываешь об уважении к людям и к природе. Чтобы восстановить в себе это чувство, нужно отправиться туда, где природа сурова, а люди незнакомы. Тем более в Японии я – человек конченый.
– Что вы имеете в виду?
– Меня преследуют, хотя со стороны это незаметно. Есть люди, которые хотят стереть меня в порошок, и я вынужден спасаться бегством. Поэтому я, как японский подержанный автомобиль, решил начать вторую жизнь на Итурупе.
– Вы совершили какой-то ужасный поступок?
– Я полюбил.
– Почему же из-за любви вы оказались в изгнании?
– Потому что я полюбил ту, любить которую не дозволено. Я стал помехой с тех пор, как она остановила свой выбор не на певце, а на принце. Оставаясь в Японии, я мешал ей. Я никак не мог отказаться от нее. Чем больше я хотел к ней приблизиться, тем дальше меня прогоняли. Мы родились и выросли в одном городе, но сейчас она недостижима для меня. И я не могу этого принять. Незаметно Япония стала для меня самой далекой страной.
– Как все запутано. Что должно произойти, чтобы вы вернулись в Японию?
– Наверное, я смогу вернуться, если принцесса приедет за мной. Пока я не откажусь от мыслей о ней, моему возвращению не обрадуются. А значит, у меня остается единственный выход: достичь чего-то в своей второй жизни и вернуться, получив прощение. Например, внести вклад в развитие дружбы между Японией и Россией. Разумеется, если благодаря этому с меня будет снята вина за запретную любовь. Мои друзья тоже не бездействуют — они трудятся не покладая рук, чтобы восстановить мою репутацию. Но все наши планы будут лишены смысла, если я не проживу на Итурупе хотя бы год. Так что моя первоочередная задача – закрепиться на острове. Если на Итурупе будет жить хотя бы один японец, это станет демонстративным политическим актом: «Вот она, наша исконная территория». Таков мой план. Я не исполняю ничей приказ, просто один мой приятель детства, ставший политиком, подкинул мне эту расплывчатую идею. «Хуже от этого не будет, – пообещал он. – Хотя ты и не вратарь, но тебя или как героя будут носить на руках, или ты проскучаешь у ворот, так ни на что и не сгодившись. Впрочем, разница невелика». Мне очень хотелось поделиться с кем-нибудь из жителей портового города, оказавшегося на моем пути, своей тайной, рассказать, зачем на самом деле я еду на Итуруп. Я вынужден покинуть Японию и отправляюсь на остров, так и не сумев отказаться от любви к одной женщине... Если об этом хоть кто-то узнает, Итуруп и Сахалин свяжет тонкая ниточка. Она протянется от порта Корсаков через пролив Лаперуза, на противоположный берег. Там, в Вакканае, хозяйка закусочной «Дрейфующая льдина» предупреждала: «Только не останавливайся в гостинице с привидениями!» Слушая мою историю, она смеялась: «А ты забавный». Она проводила меня, не задавая лишних вопросов. Так умело вела себя с клиентом, будто и раньше ей встречались чудаки, добровольно отправлявшиеся в ссылку на остров, где свирепствуют холодные ветры.
– Я не понимаю вас. Зачем вы хотите попасть на Итуруп? Там холоднее, чем в любой части Японии, и ветер сильный. – Почему-то Нина сочувствовала мне. Может, потому, что на моей спине написано что-то вроде «Одинокий мужик» или «Пожалейте меня!».
– Ты никого не знаешь на острове? – Я воспользовался ее сочувствием и решил хоть немного облегчить себе жизнь.
– Есть одна женщина. Ее зовут Мария.
– Что за Мария? – спросил я. Седая Мария со вставной челюстью, шлюха Мария – дает всякому, Мария в памперсе – тянет в рот что ни попадя, Дева Мария, ведьма Мария... Где только не встретишь этих марий! И в церкви, и в порту, и на Итурупе. Весь мир – сплошные марии.
– Моя мать.
– Вот как? Так, значит, ты родом с Итурупа?
Нина кивнула, прикусив губу, буркнула что-то себе под нос по-русски и сказала, видимо стараясь перевести свои слова на японский:
– Итуруп проколот.
Проклят?! Та же история, что рассказал Чехову врач тюремной больницы? Я спросил ее, почему она так считает, и Нина ответила:
– Я знаю, потому что сама родилась на Итурупе. Я жила там восемнадцать лет.
– Больше на остров не вернешься?
– Мне надо вернуться. Некому присматривать за больной матерью. У меня есть младший брат, но придет время, и он уедет с острова поступать в университет. Честно говоря, я не хочу туда возвращаться. Я мечтала жить в Саппоро. Там тепло.
Значит, Саппоро по сравнению с Итурупом – курорт? Лучше уж тогда на Окинаву поехать.

Место действия третьей части трилогии "Канон, звучащий вечно", Итуруп, находится по ту сторону Японии, России и Америки. Это "святая земля тоски", место, куда в конечном итоге приходит любовь. Если первая часть трилогии - весна любви Каору и Фудзико, вторая - лето, то роман "Любовь на Итурупе" - зима. В надежде на возрождение Каору отправляется на остров на том берегу, а Фудзико уходит на берег под названием "императорская семья". Но любовь все равно не умирает. И точно так же, как у любви нет конца, так нет его и у романа. Каору любит, не зная раскаяния. Перевод с японского Е. Тарасовой.