Я - Шарлотта Симмонс

ПРОЛОГ

Человек из Дьюпонта

 

Всякий раз, когда дверь в мужской туалет открывалась, в помеще­ние врывались сумасшедший рев и грохот: это группа «Сворм» дава­ла концерт в большом театральном зале этажом выше. Каждая нота так называемой музыки словно пуля рикошетила от всех зеркал и выложенных керамической плиткой стен и пола. От этого казалось, что здесь, в замкнутом пространстве, она звучит вдвое громче. Впро­чем, стоило пневматическому доводчику поплотнее прикрыть дверь, как звуки «Сворма» исчезали и в туалете вновь раздавались голоса студентов — опьяненных молодостью и пивом и стремящихся выра­зить свой восторг и веселье как можно громче, пусть даже дурацки­ми воплями прямо в стену, стоя перед писсуаром.

Двое парней нашли себе развлечение: они то и дело прикрыва­ли ладонью фотоэлемент писсуара, отчего вода в фаянсовой чаше сливалась практически непрерывно. При этом ребята оживленно разговаривали.

  Да с чего ты взял, что она потаскуха? — обратился один к дру­гому с вопросом. — Она сама мне на днях сказала, что ей операцию сделали — восстановление девственности. Это вроде называется рефлорация.

Это слово показалось приятелям до ужаса смешным, и оба со­гнулись пополам от хохота.

Так и сказала? Рефлорация?

Ну да! Рефлорация или антидефлорация, как-то так! В об­щем, как ни крути, а она теперь снова невинная девочка.

Она, небось, думает, что это действует как те противозача­точные таблетки, которые на следующее утро надо принимать! — Приятели снова захохотали. К этому времени большая часть уча­стников студенческой вечеринки была уже пьяна до такой степе­ни, когда любая сказанная фраза кажется невероятно остроумной, и нужно только прокричать ее как можно громче, чтобы осчастли­вить всех окружающих очередным шедевром своего убийственно­го чувства юмора.

В писсуарах клокотали бурные водопады, приятели продолжа­ли развлекать друг друга остротами, за дверцей одной из многочис­ленных кабинок кого-то уже выворачивало наизнанку. Потом вход­ная дверь снова широко открылась, и помещение наполнилось оглушительным ревом «Сворма».

Ничто — никакой шум, никакие крики — не могло в эту минуту отвлечь одиноко стоявшего перед вереницей раковин студента, чье внимание было поглощено созерцанием своего собственного блед­ного лица, отражающегося в зеркале. В голове у парня сильно шуме­ло. Отражение ему понравилось. Он оскалил зубы, чтобы получше их рассмотреть. Какие же они, оказывается, классные. Такие ровные! Такие белоснежные! Они просто блистали совершенством. А чего стоит эта крепкая, мужественная челюсть... а этот шикарный квад­ратный подбородок... а густые светло-каштановые волосы... а свер­кающие, орехового цвета глаза... прямо отпад! И вся эта красотища — его\ Вот она, в зеркале — и принадлежит не кому-нибудь, а ему! В какой-то момент парень почувствовал себя так, будто подсматри­вает через плечо за кем-то другим. Так вот, первый он был просто загипнотизирован своим собственным великолепием. На полном се­рьезе. Второй же, который внимательно следил за первым, подошел к созерцанию отражения более объективно и даже намеревался кри­тически проанализировать представший перед ним образ. Однако он пришел к тем же выводам, что и первый молодой человек, позволив­ший так очаровать себя собственному отражению. В общем, смело можно было признать, что выглядит он шикарно. Потом оба придир­чиво осмотрели в зеркале свои руки и предплечья, а также крепкие бицепсы, едва не разрывавшие короткие рукава летней рубашки-по­ло. Повернувшись боком, отражение выпрямило руку и напрягло трицепс. «Круто!» — пришли к выводу оба наблюдателя. Никогда в жизни эта двуединая личность еще не чувствовала себя такой сча­стливой.

Мало того, студент, стоявший перед зеркалом умывальника, вдруг понял, что вплотную подошел к какому-то очень важному от­крытию. К какому именно — он еще не знал, но был уверен, что оно как-то связано с одним человеком — тем самым, который, раздвоив­шись, смотрел на мир двумя парами глаз. О том, чтобы сформулировать это открытие сейчас, не могло быть и речи. Оставалось только надеяться, что память не подведет, и завтра, проснувшись, он сумеет записать свою новую формулу, переворачивающую мир. Или все же попытаться сегодня? Нет, невозможно. Вот если бы в голове шумело хоть чуть меньше, тогда можно было бы попробовать.  

— Эй, Хойт! Ты чего, уснул?     

Красавец отвел взгляд от зеркала и взглянул на Вэнса — блонди­на с вечно взъерошенными волосами. Они были однокурсниками и состояли в одной студенческой ассоциации; Вэнс даже числился там президентом. Хойт вдруг понял, что ему позарез нужно расска­зать о своем открытии. Он открыл рот, но подходящих слов не нашлось. Впрочем, его голосовой аппарат вообще отказывался произ­носить какие-либо слова. Ему осталось только развести руками, улыбнуться и на всякий случай пожать плечами.

  Классно выглядишь, Хойт! — сказал Вэнс, направляясь к писсуарам. — Хорош, ничего не скажешь!

Хойт знал, что это имеет только один смысл: Вэнс удивляется, что он уже так сильно напился. Но в том возвышенном состоянии, в котором он находился, даже это звучало как похвала.

Слушай, Хойт, — заявил Вэнс, стоя перед писсуаром, — я видел тебя там, наверху, на лестнице с этой стервозной девчонкой. Скажи-ка честно, ты в самом деле думаешь, что получится ее уломать?

Нует... с ей лом выш, — выдавил из себя Хойт, пытавшийся ска­зать: «Ну нет, с ней облом вышел». Даже в том состоянии, в котором он находился, ему было ясно, что сформулировать свою мысль не удалось.

Звучишь ты тоже классно! — заключил Вэнс. Он отвел было взгляд к писсуару, но потом снова взглянул на Хойта и проговорил уже совершенно серьезно: — Знаешь, что я тебе скажу? По-моему, на сегодня с тебя уже хватит. Шел бы ты домой, баиньки. Сейчас еще есть шанс дотопать самостоятельно, пока у тебя в башке совсем
фары не погасли.

Хойт попытался оспорить это предложение, но не нашел нуж­ных аргументов. Вскоре они вместе вышли из здания театра и на­правились к общежитию.

Стоял май, и даже ночью было тепло. Приятный мягкий бриз ра­зогнал облака, и полная луна достаточно сносно освещала террито­рию университетского городка. На фоне неба вырисовывалась ха­рактерно изогнутая крыша театра, официально именовавшегося в университете Оперным театром Фиппса и являвшегося одним из знаменитых творений прославленного архитектора Ээро Сааринена. В пятидесятые годы оно считалось очень модерновым. От обрам­ленного множеством лампочек входа в театр тянулась через площадь дорожка света. Она доходила до выстроившихся ровной ше­ренгой платанов, обозначавших границу другой достопримечатель­ности университетского кампуса — ландшафтного парка. Основав­ший университет сто пятнадцать лет назад Чарльз Дьюпонт — мил­лиардер, сколотивший состояние на производстве искусственных красителей (не родственник делавэрских дю Понтов), потребовал предусмотреть в проекте целый лесопарк, где, по его разумению, сту­денты и ученые могли бы прогуливаться, предаваясь созерцанию природы или размышлениям о предмете своих научных исследова­ний. Для планировки парка был приглашен самый известный в то время ландшафтный дизайнер Чарльз Жиллетт. Он сумел добить­ся, чтобы весь университетский городок через некоторое время просто утопал в зелени. Разумеется, в центре кампуса оставалась пу­стой Большая площадь, обрамленная правильным каре старых об­щежитий, отдельной изгородью был обнесен ботанический сад, а все остальное место занимали лужайки, клумбы и оранжереи. Даже парковочные площадки для автомобилей делились на сектора не забор­чиками, а рядами деревьев и кустов. И все же главным шедевром со­здателя парка следовало признать саму Рощу, благодаря которой любой человек, оказавшись в университете, забывал, что тот окру­жен по периметру трущобными, заселенными по большей частью чернокожими кварталами крупного города, а именно — Честера, штат Пенсильвания. Чарльз Жиллетт продумал, где посадить каж­дое дерево и каждый куст, где высадить вьющийся плющ, а где раз­бить клумбу. Все зеленые насаждения поддерживались в наилучшем состоянии вот уже на протяжении века. Единственное, что в парке не совпадало с первоначальным планом его творца, — это протоптан­ные студентами тропинки. Жиллетт прочертил на своем плане из­вилистые, порой даже спиральные линии, по которым, согласно его замыслу, и должны были неторопливо прогуливаться будущие по­коления студентов и преподавателей. Но увы, праздные прогулки как-то не прижились, и студенты часто пересекали этот шедевр аме­риканского ландшафтного дизайна так, как им было удобнее: обыч­но по прямой — кратчайшему пути между двумя зданиями. Вот и сейчас Хойт с Вэнсом направились к общежитию напрямик через залитую лунным светом Рощу.

Свежий воздух, ночная тишина и покой огромных деревьев во­зымели некоторое положительное действие на Хойта. В голове у не­го слегка прояснилось. Он вдруг почувствовал, что находится в той идеальной точке графика опьянения, которая расположена на мак­симуме функции хорошего настроения и при этом не приближается к опасно низким значениям координаты здравого мышления... Гово­ря нормальным языком, в этом состоянии можно чувствовать себя веселым и счастливым без риска неожиданно вырубиться или на­блевать где-нибудь в углу. В общем, как казалось в тот момент Хойту, ему удалось вовремя остановиться и спасти веселый вечер от пе­рехода в тупую свинскую пьянку. Он даже все больше склонялся к мысли, что способность здраво, можно сказать, трезво рассуждать возвращается к нему прямо на глазах. Вместе с ней, понятно, должна была вернуться и способность связно излагать мысли и аргументи­рованно убеждать собеседника в своей правоте. Оставалось подо­ждать совсем чуть-чуть — пока не стихнет дурацкий шум в голове.

Шарлотта Симмонс, умная, скромная, чистая и наивная девушка из простой семьи, круглая отличница из крохотного городка, затерянного в горах Северной Каролины, поступает в один из самых престижных университетов США. Она думает, что найдет в этом храме наук товарищей по интересам, но большинство студентов - юные прожигатели жизни, испорченные дети богатых и знаменитых родителей, которым плевать на учёбу. Малышка Шарлотта оказывается в мире секса, амбиций и вечеринок до рассвета, где нет места отличницам. Сможет ли она устоять перед искушением стать одной из них…