Любовный саботаж; Биография голода: Романы

Биография голода
Перевод с французского
Натальи Мавлевич


Жители республики Вануату на островах Новые Гебриды, расположенных между Новой Каледонией и Фиджи, никогда не знали голода. На протяжении тысячелетий здесь действуют два фактора, каждый из которых достаточно редок сам по себе, сочетание же их — явление поистине уникальное. Это изобилие и полная изоляция от мира. Конечно, применительно к островам “изоляция” звучит почти как плеоназм. Однако на свете найдется немало архипелагов, куда туристы валят валом, и ни одного столь мало посещаемого, как Новые Гебриды.
Странно, но факт: охотников побывать на Вануату никогда не находилось. Свои фанаты есть даже у самых заброшенных уголков, вроде острова Десоласьон. Возможно, их привлекает название1. Хотите прослыть любителем уединения или прикинуться про2клятым поэтом? Скажите: “Я только что вернулся с острова Десоласьон”, — и дело сделано. Кто побывал на Маркизах, тому положено рассуждать об экологии, посетивший Полинезию заведет речь о Гогене, ну и так далее. А с Вануату не связано решительно ничего.
Между тем Новые Гебриды — славное местечко. С полным стандартным набором морской экзотики: пальмы, песчаные пляжи, цветы, кокосы, легкая жизнь и тому подобное. Пародируя Виалатта2, можно сказать, что Эфате и его собратья — всем островам острова, так почему же здесь не срабатывает та особая островная магия, которой наделен любой торчащий из воды голый утес?
Как бы то ни было, но Вануату почему-то не интересует никого.

Этот загадочный факт не дает мне покоя.
Вриды были франко-британским кондоминиумом.
Карта испещрена надписями. Вся Океания разделена на части морскими границами — чисто абстрактными, условными, но строго оговоренными. Кое-где наблюдается тенденция к интеграции: острова Уоллис примыкают к Самоа, а те, в свою очередь, почти сливаются с островами Кука — иди разбери, где что! Видны зоны конфликтов и даже острых кризисов: США и Великобритания схлестнулись из-за островов, одинаково мало известных как под именем Лайн, так и под другим, более звучным названием Центральные Полинезийские Спорады. Каролинские же острова ухитряются не только принадлежать одновременно Австралии и Новой Зеландии, но еще и пребывать под английской опекой. И так далее.
Поистине Океания — самая запутанная страница во всем атласе. Но Вануату и тут выглядит белой вороной. Просто возмутительно: сначала находиться в совместном владении Франции и Англии, двух исконно враждующих стран, ни разу не вызвав ни одной распри между ними, а потом получить независимость так, чтобы никто не только не оспаривал ее, — что уже слегка оскорбиот карта Океании из старого, 1975 года издания, “Ларусса”. В то время еще не существовало республики Вануату: Новые Гебриды были франко-британским кондоминиумом.
Карта испещрена надписями. Вся Океания разделена на части морскими границами — чисто абстрактными, условными, но строго оговоренными. Кое-где наблюдается тенденция к интеграции: острова Уоллис примыкают к Самоа, а те, в свою очередь, почти сливаются с островами Кука — иди разбери, где что! Видны зоны конфликтов и даже острых кризисов: США и Великобритания схлестнулись из-за островов, одинаково мало известных как под именем Лайн, так и под другим, более звучным названием Центральные Полинезийские Спорады. Каролинские же острова ухитряются не только принадлежать одновременно Австралии и Новой Зеландии, но еще и пребывать под английской опекой. И так далее.
Поистине Океания — самая запутанная страница во всем атласе. Но Вануату и тут выглядит белой вороной. Просто возмутительно: сначала находиться в совместном владении Франции и Англии, двух исконно враждующих стран, ни разу не вызвав ни одной распри между ними, а потом получить независимость так, чтобы никто не только не оспаривал ее, — что уже слегка оскорби тельно, — но и вообще не почесался по этому поводу!
И обитатели Вануату затаили обиду на весь мир. Не скажу точно, было ли это чувство свойственно им еще в новогебридские времена, но за граждан республики ручаюсь, поскольку имею прямые доказательства. По прихоти судьбы я оказалась обладательницей каталога искусства народов Океании, не помню уж с какой стати подаренного мне составителем, как раз уроженцем Вануату. Судя по дарственной надписи, которой удостоил меня этот человек (не рискую воспроизводить его сложное имя), он на меня обижен. Вот как она выглядит:
Амели Нотомб,
которой, разумеется, все это безразлично.
Подпись
11. 7. 2003


Любовный саботаж
Перевод с французского
Оксаны Чураковой


Пустив коня галопом, я гарцевала среди вентиляторов.
Мне было семь лет. Я наслаждалась избытком воздуха в голове. Чем быстрее я мчалась, тем сильнее свистел ветер, выдувая оттуда все без остатка.
Мой скакун вырвался на площадь Великого Вентилятора, в просторечии именуемой площадью Тяньаньмэнь, и свернул направо на бульвар Обитаемого Уродства.
Я держала поводья одной рукой. Другой, выражая безграничность собственного “я”, ласкала по очереди то коня, то все пекинское небо.
Элегантность моей посадки восхищала прохожих, заплеванный асфальт, ослов и вентиляторы.
Мне незачем было пришпоривать скакуна. Китай создал его по моему образу и подобию — он был горяч и быстр. Его вдохновлял собственный пыл и восторги толпы.
С первых дней я поняла главное: все, что не красиво в Городе Вентиляторов, то уродливо.
Иначе говоря, уродливым было почти все.
Следующий вывод напрашивается сам собой: красивее всех на свете была я.
Не то чтобы это семилетнее существо из мышц, кожи, костей и волос могло затмить неземных дев из садов Аллаха или из международного дипломатического гетто.
Прекрасен был мой неистовый конный танец на глазах у всего города, бег моего скакуна и моя голова, надутая, как парус, ветром вентиляторов.
Пекин пах детской рвотой.
На бульваре Обитаемого Уродства от глухих покашливаний, запрета на общение с китайцами и пугающей пустоты взглядов было только одно спасение — стук копыт.
Подъехав к заграждению, конь замедлил ход, чтобы часовые могли меня опознать. Я не показалась им более подозрительной, чем обычно.

Я проникла на территорию гетто Саньлитунь, где жила со времен изобретения письменности, то есть уже примерно два года эпохи неолита, в период правления “банды четырех”.

“Мир — это все, что имеет место”, — писал Витгенштейн в своих изумительных текстах.
В 1974 году Пекин не имел места. Не знаю, можно ли выразиться точнее.
В семь лет я не читала Витгенштейна. Но еще раньше, чем я прочла вышеупомянутое умозаключение, я и сама сделала вывод, что Пекин имеет мало общего с остальным миром.
Я приспособилась к нему. У меня был конь, а мой мозг жадно всасывал воздух.
У меня было все. И сама я была вечным приключением.
Только с Великой Китайской стеной я чувствовала некоторое родство — еще бы, единственная человеческая постройка, которую видно с Луны. Уж мы-то понимали друг друга. Она не ограничивала взгляд, но увлекала его в бесконечность.


Романы "Биография голода" и "Любовный саботаж" автобиографические, если верить автору-персонажу, автору-оборотню, играющему с читателем, как кошка с мышкой. В "Любовном саботаже" перед нами тоталитарный Китай времен "банды четырех", где Амели жила вместе с отцом, крупным бельгийским дипломатом. В "Биографии голода" страны мелькают, как на киноэкране: Япония, США, Бангладеш, Бирма, Лаос, Бельгия, опять же Китай. Амели здесь - сначала маленькая девочка, потом подросток, со всеми "девчачьими" переживаниями, любовью, обидами и страстью к экзотике, людям и языкам. Политическая карта 70-80-х годов предстает перед читателем как на ладони, причем ярко раскрашенная и смешно разрисованная в ключе мастерски смоделированного - но как бы и не детского вовсе - восприятия непредсказуемой Амели. Перевод с французского Оксаны Чураковой, Натальи Мавлевич.