Пассажиры. Хроники новейшего времени

Кирпич на голову

1

По вызову сотрудников правоохранительных органов обязательно приходите с адвокатом. Всегда. И – только на допросы, очные ставки и прочие процессуальные мероприятия. А на все возможные “беседы”, “встречи”, “разговоры” вовсе не приходите – ни с адвокатом, ни без него. Если же, например, вам почему-то очень не хочется огорчать приглашающего вас человека (допустим, это – женщина) – пошлите цветы, но сами – ни-ни. Особенно в пятницу. А уж в пятницу 13-го...

Из лекций А. Столпина слушателям практического спецкурся “Тюрьма-тур” Школы молодого дельца

Это надо же быть таким кретином! Провели, как последнего лоха (Александр Михайлович, зайдите, пожалуйста, в прокуратуру... буквально на пять минут... надо посмотреть фотографии подозреваемых...) – обули по полной...

Точнее было бы сказать – разули.

Без шнурков, галстука и ремня, с выпотрошенными карманами и враз опустошенной жизнью, ещё час назад до предела забитой неотложными делами, Александр Столпин метался по камере предварительного заключения (КПЗ) в подвальном этаже старинного жёлто-белого особняка. Он не запомнил ни пути сюда по петляющим коридорам, ни уступающих дорогу людей – ничего. Лязг многочисленных дверей, наручники – бред!.. Столпин не мог поверить, что всё происходящее – происходит с ним наяву. Конвоир что-то убедительно шептал в спину между своими же отрывистыми командами “налево”, “направо”, “лицом к стене”. Сейчас Столпин вспомнил этот жадный и трусливый шопот: конвоир предлагал сходить, куда Александр Михайлович скажет, и принести-передать, всё, что Александр Михайлович пожелает. “Не сомневайтесь – сделаю всё, что надо.” Столпин и не сомневался – он просто не слышал. Он вывалился из действительности, и только окостеневшая привычка держала его лицо непроницаемой маской. Оставленный в камере наедине с собой, он сразу же закружил по ней зверем, забитым в клетку. Но вконец не распустился – вспомнил о дверном глазке и замедлил свои круги, затолкал внутрь все звуки и восклицания. Только усмирив себя он почувствовал невыносимую вонь. Столпин оценивающе рассмотрел грязнючий угол с издряхлевшими в ржавь унитазом и раковиной под протекающим водопроводным краном и мысленно примерился к этим удобствам. От этого он чуть было не впал в буйство. Ему захотелось броситься к двери и стучать… звать, просить, требовать… Что? Чтобы его немедленно отпустили? Чтобы ему предоставили подобающие условия? Чтобы остановилось это невозможное кино и вернулась его жизнь?

То-то следователь Муравьёв порадуется его воплям и мольбам. А в оконцовке пошлет так же, как тот муравей ту бедную стрекозу…

Столпин сцепил зубы и заставил себя воспользоваться камерными неудобствами, но дыхание при этом задерживал, сколько хватало легких. Воду в кране он предусмотрительно оставил открытой, чтобы лишний раз не хвататься за все эти стафилобациллы…

Если бы каким-то чудом вернуться назад – не через немыслимые толщи времени, а всего-ничего – в 16 часов сегодняшнего дня... даже в 16-35. Именно в это время Столпин, гнавший успеть до конца рабочего дня (обещал ведь!), приткнул свою новехонькую “Ауди” к кованой ограде, за которой в загустевающих сумерках всеми своими зубами-колоннами празднично щерила пасть Областная прокуратура. Табличка у тяжеленной двери извещала, что здание является памятником архитектуры XIX века и охраняется Министерством культуры. Дурдом! А может, прокурорское искусство и есть наше главное культурное достижение?

О-бль, банковские документы в машине! Да и сама машина! Ведь сгрябчат – все как есть сгрябчат, пойди потом доказывай. Надо срочно позвонить, чтобы забрали тачку...

Мобильника конечно же не было. В карманах всего-то и было, что носовой платок да пахучая "Монтекристо", выкинутая при шмоне из своего серебристого футляра. Столпин зловеще улыбался, покручивая шуршащую сигару и представлял, как сладко он отомстит вскоре своим обидчикам. Можно, например, организовать так, чтобы во всех сортирах этого памятника культуры вместо вечно отсутствующей туалетной бумаги появились специально приготовленные рулончики стеклоткани. В том, что туалетная бумага отсутствует, Столпин убедился в свои прежние посещения прокурорского стойбища. Воруют они её для домашних надобностей или экономят ради каких-нибудь спецпремий?.. В общем, при такой бережливости стеклоткань непременно пойдет в дело. А если еще через их отвратительную столовку травануть всю эту кодлу в оглушительную диарею…

Нет, этого не достаточно. Прикольно, конечно, но и – только. У них хватит, если не ума, то осторожной оглядки, чтобы не раздувать из своих смертно зудящих задниц скандал какого-нибудь террористического акта. А, значит, не будет ни сюжета по телевидению, ни публикаций, и в общее посмешище эту хохму не превратить – так и останется тишком за глаза. Мало…

Лучше этот пасьянс праведной мести аккуратненько разложить с Мироном, давним столпинским компаньонам по лихим авантюрам. Мирон сумеет подкатить, мол, как я вам благодарен: Столп, мол, теперь будет тише мыши, а то ведь зарвался – дальше некуда, и вы – такой молодец, что – по башке его… такой молодец. Давайте, мол, это отметим… И вот уже следователь областной прокуратуры Муравьёв каждой сизой клеточкой своего хилого тела оттягивается в баньке загородного столпинского клуба. О подобной роскоши вчера еще он мог только мечтать. Его испаутиненная венами кисть тянется к загорелой заднице молоденькой официантки, но после секундного раздумья меняет направление и потерянно замирает над разносолами праздничного стола. Глазами бы он всё это… включая и двух официанток, одетых в одни лишь мини-фартучки… Как поздно всё к нам приходит! И, действительно, поздно: в дверь шумно ломится камуфляжная охрана – с перепоя да перепуга попробуй отличи их от какого-нибудь ОМОНа!.. Тут уже с запутавшимся в огромном полотенце и потерявшим голову Муравьёвым можно делать всё, что угодно. Можно, как бы спасая от неприятностей, затолкать его в холодильник. А еще лучше – в стиральную машину. И запустить на чуть-чуть. Потом остановить, дать полюбоваться через иллюминатор на Столпина и хохочущего Мирона в окружении голозадых девочек и – запустить по полной, с кипячением… Итак, сначала на чуть-чуть. Пожалуй, трех минут хватит. Лишь бы не отрубился – иначе от празднества мести не будет никакой радости. Пусть лучше – две минуты. Столпин взглянул на хронометр…

Естественно, никакого хронометра на его руке не было. Да и самого времени тоже не было. То время, в котором он привык жить, которое заполнял до верху не делами даже, а как бы неостановимой погоней за ними же – за ускользающими мгновениями и ускользающими с ними удачами – это время унеслось дальше и уже без него. Оно стряхнуло с себя Столпина, смахнуло его, как и он ранее смахивал на потом разные свои сомнения, опасения или отзвуки другой правды, несовместимой с ясными резонами этой его жизни вперегонки…

Вот, кажется, и наступило это “потом”, но Столпин еще не был готов этого осознать. Его мысли беспорядочно кружили, цепляясь за привычную ему жизнь в привычном времени, и сам он беспорядочно кружил по пустой камере, не прикасаясь к ее грязным стенам, не присаживаясь на дощатый настил, устроенный в виде подиума у дальней от дверей стены, под высокой и мутной амбразурой уже потемневшего за железной сеткой окна. То ли он суеверно опасался, что любым лишним прикосновением к предметам этой невозможной реальности будет всё прочнее и безысходнее переселяться в неё, то ли просто-напросто оберегал свой дорогой костюм, который уж точно был рожден и предназначен не для этого глухого мира.

Сейчас он должен был быть на приеме у губернатора (интересно, что, подумав об этом, Столпин вначале имел в виду не себя, а свой костюм). Областная знать на этих приемах в меру не слишком живой фантазии корчила из себя московское высшее общество (как она его представляла по страницам глянцевых журналов и в снисходительных пересказах гордых очевидцев). Получалось не очень. Но и это было бы вполне терпимо, если бы губернаторша не стала своей властной ручонкой насаждать вокруг себя культурное общение. В результате, зал для приемов по своей непринужденности напоминал зал траурных церемоний, а непременный вокальный ансамбль мальчиков музыкального училища еще более подчеркивал это сходство. Вот если бы это и действительно была траурная церемония прощания с губернаторшей – тогда было бы здорово. А пока гости впадали в транс провинциальной респектабельности, и вывести их из этого состояния не могла даже купеческая роскошь накрытых столов. Оживление наступало к окончанию мероприятия, а расходился народ – освобождено вдыхая подмороженный колючий воздух в те несколько шагов, которые надо было пройти до лимузинов – шумно и весело, и еще полночи шла гульба в клубах да ресторанах. А если не врут календари и от поминания недобрым и крепким словом действительно нападает икота, то губернаторше нужно бы посочувствовать (но только никто не сочувствовал, а, наоборот, каждый – всё поминал, да поминал). При этом не получить приглашение на очередной губернаторский прием было бы самой страшной бедой для любого из охальников, и каждый знал (ну, догадывался), что всякое его крепкое словцо (а остроумное – так и непременно) будет доложено кому следует. Нет, не безудержное вольнодумство вселялось на эти часы в областную элиту. Они всласть отыгрывались за свою стыдную подчиненность, зная что в понедельник губернатор (отыгрываясь за что-то своё) передаст жене все полученные донесения, а еще через месяц губернаторша отыграется на всех за какие-то свои вечные и новые обиды. Хорошо, что сегодня Столпину не пришлось крутиться на этой балаганной карусели.

Хорошо? Что тут хорошего! Какой-то урод запер его в грязной клетке незнамо насколько...

Интересно, когда его хватятся? Сидеть и надеяться, что этот вобластый опричник действительно позвонит жене и адвокату? И где этот адвокат – где его, гада, носит, когда он должен быть здесь?!

Столпин понимал, что его ярость несправедлива: незаметный и услужливый Борис Семёнович, улетая в Москву, трендел и трендел по телефону, убеждая, что Столпину не следует ходить к следователю Муравьёву, пока тот не вызовет его официальной повесткой . (И даже думать нечего: пусть вы уже ходили туда сто раз, но и в сто первый все должно быть оформлено так, как положено по закону)... Тогда Бомёныч довел Столпина до белого каления – сорок минут одно и то же! И ведь не сбить старпеня – ничем не сбить. Выслушает и ровно с того места, где его перебили, нудит дальше... Даже жена не могла так довести Столпина.

Он давно бы уже расстался с невыносимым стариканом, если бы не одна странность оплешивевшего правоведа. По непостижимому вывиху судьбы Борис Семенович оказался ценителем сигар и знатоком всего, что только может быть связано с сигарами. Это была его страсть, и малейшим прикосновением к ней Бомёныч преображался. Он сходу переставал заикаться, бекать и блеять. Он и становился сразу более внушительным и выглядел не обтерханным адвокатишкой, а эдаким вальяжным снобом от юриспруденции. Если бы в судах ему надо было защищать производителей или курильщиков сигар от нападок любителей здоровой жизни, он бы не проиграл ни одного процесса... Столпин представил, как грумкает дверь камеры и в нее входит Бомёныч (законом ведь положены свидания с адвокатом!).

– Что же вы, Александр Михайлович, сигару так измочалили? Сигару, в отличие от женщины, лапать да мять – только портить. Сигара – существо нежное и требует бережного обращения, потому что в ней (опять же – в отличие от женщины) скрыто истинное наслаждение...

Ну, а потом Бомёныч своим занудством известных ему до скуки и дыр юридических требований доведет всех столпинских преследователей до форменной истерики, и они вытолкают старика взашей (хорошо, если вместе со Столпиным).

А ведь в кабинете этого Муравьёва вместе с ними был и какой-то адвокат. В один из моментов Столпин в том кабинете попросту выпал из реальности. Сначало-то все шло, как обычно:

– Здравствуйте… присаживайтесь… осваивайтесь… как дома… – следователь даже изгибался, пожимая руку и невольно (а, вернее всего, сознательно) провоцировал Столпина к покровительственным интонациям.

– Нет уж – как дома не буду.

– Зря-зря – не хоромы, конечно, но по мне так лучше к хоромам и не привыкать, чтобы потом… – Муравьёв шебуршил бумагами. – Ну, чайку?

– Нет-нет, сегодня спешу. Давайте свои фотки и – разбежались…

– Да ладно – что там смотреть… У меня для вас, Александр Михайлович, сюрприз… Вы теперь, извиняюсь – подозреваемый.

– То есть, вы стали меня в чем-то подозревать? Ну, и – на здоровье. Я, знаете ли, и сам иногда становлюсь до невозможности подозрительным. Но потом проходит. Излишняя подозрительность мешает настоящему делу.

– Ну, не скажите – нашим делам не мешает.

– Так я же о деле, а у вас разве есть настоящее дело? – у вас дела-а…

– Вы, Александр Михайлович, все-таки не понимаете. Я вам официально заявляю, что вы являетесь подозреваемым – это ваш процессуальный статус. Вы не хотите в качестве подозреваемого что-нибудь заявить или показать ?..

– Я хочу заявить, что вы сбрендили, или даже – ебанулись. А показать? – мог бы и показать, да лень расстегиваться…

– А вот хамить не советую – боком выйдет . У вас, как у подозреваемого, есть свои права и обязанности. Например, вы можете давать показания, заявлять ходатайства… У вас будет время подумать и, может быть, вам придет что-либо в голову, – никчемный клерк на глазах превращался из угодливого муравья в цепкого паучка и с любопытством следил сейчас за Столпиным, настолько обалдевшим, что и не замечал еще раскинутой вокруг себя паутины.

– Мне некогда, – разъяренный Столпин отодвинул стул, – но я вас найду в самое ближайшее время, и вы узнаете, какие у меня права и…

– Вам уже некуда спешить, Александр Михайлович. И искать меня вам не надо – несколько минут и конвой вас доставит прямо ко мне…

Сейчас Столпину казалось, что паучок чего-то от него ждал… подталкивал к чему-то быстрыми своими взглядами в упор, но тогда Столпин от неожиданности происходящего оказался в какой-то умственной отключке. Он заблажил что-то несусветное про адвоката да про Конституцию, и ему скоренько привели ручного серого ублюдка – тихого, с шелестящим шепотком. (Подпишите, Александр Михайлович. Это протокольчик о задержании – все законно. Вот я подписываю при вас, что вы отказываетесь...)

“Протокольчик”! Ему это – протокольчик. А потом – наручнички и решёточки... Ах, гниды – всё у них так дружненько и всё по закончику. Тут мало выстирать одного Муравья. Тут надо что-то специальное...

*** Там же, на пруду, вблизи своего загородного клуба Столпин с приятелями сладостно готовили мстительную потеху. (Какой пруд в декабре? Ну, пусть это будет потом – весной.) Голый землистый адвокат (Как его зовут? Да, черт с ним) своим изможденным телом вполне гармонировал с непрерывно дрожащим сизым Муравьёвым. Публика стояла на берегу, а артистов вели к воде. Там широкой клейкой лентой каждого туго спеленали сплошняком от груди и вниз – не согнуться, не развязать, только резать! – и поставили их стоймя в резиновую лодку, которую медленно погнали на глубину. Ни адвокат, ни следователь не врубались ещё, что с ними собираются делать и кричали что-то несвязное про цивилизованных людей и недоразумения, нелепо размахивая руками, чтобы удержать равновесие. Потом, не находя ни в ком ни отклика ни участия – только улыбались невпопад. На середину лодки бросили один спасательный жилет, но законники продолжали пребывать в полнейшем ступоре, и никак было не определить, кто из них окажется догадливей и ловчей. По сигналу Столпина с берега грохнул дружный меткий залп, превративший лодку в лохматое решето…

– Как славно!...

Столпин обернулся к говорящему. Граф Монтекристо раскуривая сигару своего имени, похлопал по плечу стоящего рядом Александра Дюма:

– Просто, но как эффектно. А главное – очень поучительно.

– Главное – такими способами вы могли бы сэкономить кучу денег нашего бедного аббата, – ответил писатель.

Столпин засмеялся и, подражая герою своих детских фантазий, достал сигару.

Зажигалки, конечно же, не было...

Преуспевающий провинциальный предприниматель в результате нелепого стечения обстоятельств попадает в тюрьму. Дело поручено "раскрутить" новому следователю, временно сосланному в глубинку, чтобы пересидеть столичный скандал, в котором он принял невольное участие... Наум Ним - главный редактор журналов "Индекс" и "Неволя", писатель, не уходящий совсем в сторону от своей излюбленной тюремной темы. Поэтому его роман "Пассажиры" можно, в частности, читать и как своего рода пособие по оптимальному (а главное - достойному) поведению на допросах или в тюремной камере.