Свинец в крови: Роман

1

Лола держала пистолет в левой руке. Вообще-то она была правшой, но для выполнения всех сложных или технических задач пользовалась другой рукой. Порой эта разница почти не ощущалась. Например, когда мы жили вместе, правой рукой она ласкала мне лицо, а другой, левой, хлестала по щекам.

Лола была девушкой странной и страстной. Именно за это я и полюбил ее, когда был моложе. По этой же причине я ее и бросил.

Каждый день Лола удивляла меня. Мы даже придумали своеобразную игру: я ставил перед ней невыполнимую задачу, например, собрать мебель из «Икеи» без инструкции и меньше, чем за час, и ей нужно было с этим справиться. Она ни разу не потерпела неудачи. Лола умела устраиваться. Она обладала тем практическим умом, которого я был начисто лишен.

Недрогнувшей рукой Лола навела свое оружие на живого человека. Учитывая, что раньше она ни разу в жизни не притрагивалась к пистолетам, ее хладнокровие поражало.

Она воспользовалась случаем, чтобы надеть камуфляжную форму и обтягивающую майку, без лифчика. Под зеленоватой тканью, казалось, трепетала тень ее маленьких грудок. Чуть ниже, там, где ее пальцы смыкались на темной рукоятке «магнума-357», блестел розовый лак ногтей.

Жестокость и женственность. Очень возбуждающий контраст. Лола никогда и ничего не делала случайно.

Непосредственно перед тем, как нажать на спуск, она бросила на меня последний взгляд. Вовсе не тот томный взгляд, от которого у мужиков вскипает кровь. Она знала, что я стою большего. Это был взгляд сообщника, настолько мимолетный, что никто, кроме меня, его и не заметил.

Я прекрасно понимал ее намерения. Она хотела мне досадить, и это ей отлично удалось.

Семьдесят человек гостей ждали моей реакции. Казалось, моя пассивность их разочаровывает. Столпившись в комнате, рассчитанной на вдвое меньшее количество людей, они смотрели на меня с любопытством, а многие – и с презрением, как будто мое бессилие превращало меня в чудовище.

Бессилие… Это слово словно было создано специально для меня. Я всегда довольствовался тем, что наблюдал за событиями издали, никогда по-настоящему не пытался противостоять их естественному ходу. Без сомнения, эта позиция спасла меня от полного крушения, когда я был подростком. Однако, в конечном итоге, она помешала мне стать ответственным человеком.

В свою защиту могу сказать, что и никому другому не пришло в голову вмешаться. Все зрители затаили дыхание. Они топтались у стартовых колодок, готовые устремиться вперед, чтобы подобрать кусок мозга или осколок челюсти.

Вечером, вернувшись в свои красивые уютные квартиры, они вставят его в хорошенькую позолоченную рамку и повесят над камином, между университетским дипломом и жуткими каракулями, нарисованными младшеньким ко Дню матери. А потом позовут всю родню полюбоваться новым украшением гостиной.

Они внушали мне отвращение, но сам я был не лучше их. Я пригласил их, потому что нуждался в их деньгах. В каком-то смысле они платили за то, чтобы увидеть, как Лола выстрелит. Я не мог отказать им в этом удовольствии. Отступать было некуда.

Бертен, стоявший метрах в пяти перед Лолой, казался безмятежно-спокойным. Он безразлично смотрел в ствол «магнума». Он уже пережил похожую ситуацию и вышел из нее целым и невредимым.

Он улыбнулся, как будто все происходящее было игрой, сделал глубокий вдох, а потом, как заправский комедиант, бросил последний взгляд на зрительницу в самом ослепительном бриллиантовом колье.
Лола нажала на курок.

Грохот выстрела разорвал гнетущую тишину помещения и словно запрыгал от стены к стене. Гарантированный эффект «surround», похлеще, чем в кино. Отдача «магнума» отбросила Лолу назад на целый метр.
Когда пуля ударила Бертена в грудь, его лицо исказилось гримасой. Он слегка вскрикнул от боли, но остался стоять, наклонив голову, раскинув руки, словно святой с картины Эль Греко.

Картина получилась даже красивая. В этом жертвоприношении было какое-то благородство. Бертен жертвовал самим собой, своей кровью, своими кишками и несколькими нервными клетками во имя универсального эстетического идеала. Он полностью и навсегда отказывался от себя, как от личности. Значение имели лишь красота поступка и тот смысл, который каждый вложит в него позже, когда обдумает.

На какое-то мгновение я чуть было не поверил в искренность его жеста и почти что растрогался. Обман раскрылся мне, когда он поднял голову и выпятил грудь. Тогда все смогли увидеть маленькое пятнышко синей краски, выступившее на рубашке в том месте, куда попала пуля. Первоначальное удивление на миг сменилось замешательством.

Бертен сжульничал, он был жив.

Тем не менее, его торжествующая улыбка вызвала взрыв аплодисментов. Он поприветствовал толпу, как рок-звезда, вскинув сжатые руки над взлохмаченной шевелюрой. Затем благородным жестом пригласил зрителей к столу. Чтобы подать пример, он и сам бросился к стойке.

Я в бешенстве одарил мрачным взглядом свою помощницу. В ответ Лола ухватилась за меня и потерлась о мое бедро.

– Ты и вправду подумал, что я его убью, да?

– Конечно. Как тебе удалось убедить этого психа отказаться от плана?
Лола встала на цыпочки и приблизила губы к моему уху. Ее язык дотронулся до мочки, и я почувствовал, как по моему затылку пробежала дрожь. После пережитого мною недавно разрыва Лола опять позволяла себе некоторые вольности.

– Я тут ни при чем. Хотя мне очень хотелось попробовать с настоящими пулями… Ты же знаешь, как я люблю все новое.

Бертен сдрейфил час назад. Ясное дело, яиц не хватило.

– Стоило так меня пугать.

Лола пожала плечами. Видя, как она разочарована, я испытывал почти физическую боль, но я слишком хорошо изучил ее и не сомневался, что ей еще представится возможность поупражняться в стрельбе настоящими пулями по живой мишени. И, зная о том, как ловко она управляется левой рукой, я надеялся, что мне никогда не придется убегать от нее зигзагами.

Бертен подошел к нам с тарелкой пирожных в руке. На светлой рубашке выделялось пятно, похожее на звездочку. Чем-то оно напоминало награду, своего рода военную медаль. Настоящий орден Почетного легиона идиотов, выставляемый напоказ с гордостью, достойной ветерана вьетнамской войны. Осторожная Лола исчезла в тот момент, когда он приблизился ко мне.

Сэмюэль Бертен был американцем. На вопрос о своей профессии он отвечал: «Художник», – и при этом улыбался восторженно, как ребенок, уверенный, что в один прекрасный день станет пожарником.

При этом он не умел рисовать и уж подавно – писать маслом или ваять. Как многие люди, лишенные какого бы то ни было таланта, он компенсировал свою природную ограниченность воображением – бьющим через край, но часто вызывающим жалость.

Он стал первым, кто сделал из своего тела объект искусства. Со временем это превратилось в обычай. В восьмидесятых годах Орлан принялся переделывать свое тело, призвав на помощь весь арсенал пластической хирургии. Джефф Кунс показал себя во всей красе в объятиях супруги, бывшей порно-актрисы. Тело стало обычным материалом, может быть, даже самым ходовым, ведь каждый мог им воспользоваться.

Но тридцать лет назад, десятого октября тысяча девятьсот семьдесят пятого года, когда Бертен встал под пули, выпущенные его помощницей из винтовки двадцать второго калибра в модной галерее в Сохо, на это еще никто не осмеливался.

На самом деле, он ничего не планировал заранее. Он познакомился с девушкой несколькими днями раньше в паршивом баре Истсайда. Все объединяло их: он продавал наркотики, она их искала; он ненавидел джаз, она обожала диски «Пинк Флойд»; он мог цитировать целые страницы из Толкиена, она прочла в школе несколько страниц Керуака.

На этом солидном фундаменте мгновенно утвердилась их духовная общность. Слияние тел не замедлило придать конкретное содержание единению душ. Никто не смог бы отрицать, что это была прекрасная история непреодолимой любви.

Художественное откровение Бертена, что бы он там ни говорил, было следствием сочетанного эффекта скверного героина и сексуальных излишеств предыдущей ночи. На допросе в полиции девица призналась, что специально целилась в сердце, стремясь избавить мир от кошмара, который сама только что пережила.

Несмотря на это очевидное доказательство здравомыслия, ей пришлось отсидеть немало часов в участке и пройти обстоятельную психиатрическую экспертизу. Бертен больше не пожелал ее видеть.

Он был тяжело ранен и чудом избежал смерти. Пуля застряла менее чем в пяти сантиметрах от сердца, и он провел следующую неделю в отделении реанимации Нью-Йоркского госпиталя.

При всем желании, я не мог не увидеть в этом знак того, что дураки являются излюбленным объектом божественного милосердия. Еще два-три примера такого рода, и, может быть, на меня снизойдет религиозное прозрение.

Впрочем, оглядываясь назад, должен сказать, что такая идея могла прийти в голову только гению. Все модные газеты в течение нескольких месяцев комментировали этот «безумный перформанс», этот «хепенинг неведомого жанра» («Вэнити фейр», 5 ноября 1973 г.). Критики единодушно приветствовали рождение «художника нового направления, объединившего флорентийский дух с поп-новациями» («Нью-Йорк таймс», 15 декабря 1973 г.).

Фотографии этой сцены, выпущенные ограниченным тиражом и с размашистой подписью Бертена, сделанной серебристым фломастером, разошлись за несколько часов.

На следующий день после выписки Энди Уорхол лично приветствовал Бертена на пороге «Фабрики», а затем он посетил вечеринку у Лу Рида – тот, верный своей репутации, не произнес за вечер ни одного слова, но, в знак своей дружбы, подарил Бертену мешочек с кокаином.

На той же неделе Бертен удостоился неслыханной чести сопровождать Дэвида Боуи во время еженедельного посещения Игги Попа в психиатрической клинике. Воспользовавшись этим, он поцеловался с Анджелой на заднем сиденье, когда «белый герцог» вышел купить сигарет и бутылку «Джонни Уокера» на дорожку.

Сэм Бертен урвал свои полчасика славы. Он жадно наслаждался ею и смаковал каждую крошку. Как и следовало ожидать, слава улетучилась так же быстро, как и возникла.

Через год он снова работал охранником стоянки на Манхэттене, и не узнавший его Уорхол кинул ему ключи от своего «мерседеса»-купе 300 SL выпуска 1954 года. Этот эпизод позабавил модное общество Сохо и вызвал затяжную депрессию у главного действующего лица.

Я познакомился с Бертеном двумя месяцами раньше через общую приятельницу, хозяйку галереи, которой он пытался впарить плоды своего возвращения на творческую стезю. Идея был проста: отпраздновать тридцатилетие того самого «хепенинга» точным воспроизведением сцены, но на сей раз – в Париже, там, где скорее найдутся коллекционеры, которые захотят выложить крупную сумму за его творения.

Бертен прекрасно разбирался в рыночной экономике. Он знал, что само по себе его имя не привлечет на выставку ни единого клиента, и поэтому хотел предложить зрелище, настоящее американское шоу, действительно способное вызвать дрожь и повысить уровень адреналина в крови. Реалити-шоу, прямая трансляция.

Он вел себя, как шут, трясущий своими бубенцами у ног королей. Он развлекал богатеев в надежде, что они соблаговолят достать свои чековые книжки. Я, со своим рациональным умом, находил эту комедию нелепой, почти что жульнической. Но глубоко засевший во мне цинизм подсказывал, что дело вполне может выгореть.

Тем не менее, вначале, когда он показал мне кое-какие свои работы, я воспротивился. По большей части это были чудовищные восковые скульптуры, изображавшие человеческих зародышей с крыльями или гримасничающих мадонн. Несколько неумелых прессовок, в которых угадывалось отдаленное влияние последних работ Армана, завершали коллекцию. Общими чертами творений Сэма были их уродство, пошлость и «непродажность».

Только перспектива неизбежного закрытия галереи, если в ближайшее время не удастся раздобыть какие-то деньги, заставила меня рискнуть. В конце концов, может быть, если на эти штуковины брызнет кровь Сэма, они обретут ценность?

Тогда я организовал сеанс стрельбы и созвал на него, тщательно продумав пропорции, видных представителей общества и модных прихлебателей, а также необходимых потенциальных покупателей. Я разослал ровно шестьдесят пригласительных открыток, ни на одну больше. Само собой, держатели крупных счетов в надежных банках были бы желанными гостями.

Пирожные закупили в «Фошон», шампанское («Моэт и Шандон», с указанием года) заказали в огромном количестве, а среди целой армии официанток, нанятых по такому случаю, насчитывалось больше красоток, чем на ежегодном конкурсе «Элит».
Короче говоря, в случае провала разорение мне было гарантировано.

Разумеется, ни один страховщик не согласился связываться с представлением, где предполагалась настоящая стрельба. Применив всю силу убеждения, я уговорил Бертена использовать холостые патроны. Он сопротивлялся, говоря, что этим рискует исказить свой художественный замысел, но, в конце концов, отступил, когда я пригрозил отправить его обратно в Нью-Йорк первым же рейсом, воткнув одну из его непристойных скульптур в самую мясистую часть его туловища.

И все прошло бы прекрасно, если бы накануне Лола не явилась ко мне и не заявила с гордостью, что Бертен выбрал ее в качестве стрелка. Она показала мне «магнум» и боеприпасы. Настоящие пули, длиной в две фаланги Майка Тайсона. По сравнению с этим винтовка двадцать второго калибра тридцатилетней давности казалась водяным пистолетом.

Отменять все было уже поздно. Лола не отступила бы, я слишком хорошо знал ее и мог быть в этом уверен. Что касается Сэма, он был слишком большим идиотом, чтобы правильно оценить риск.

Последние двадцать четыре часа я прожил в состоянии страшного стресса. Мало всего, так еще во время бессонной ночи я наткнулся на документальный фильм о войне банд в Лос-Анджелесе. Я получил возможность убедиться, что после выстрела из «магнума» в черепе остается дырка размером с дыню.

Все это не предвещало ничего хорошего. Я уже представлял себе, как меня волокут в мрачную тюрягу, где мне придется удовлетворять сексуальные потребности психопатов-рецидивистов. Меня ждала незавидная участь – превратиться в живую сексуальную игрушку уже после первого посещения душевой. Если повезет, может быть, я найду себе покровителя, неохотно делящегося своей собственностью.

При подобном режиме двадцать лет, предусмотренные законом за соучастие в убийстве, покажутся мне очень долгими.
Вот почему я с трудом удержался, чтобы не врезать Бертену, когда он подошел ко мне со ртом, набитым тостами с «фуа-гра».

– Расслабься, Алекс, – вяло пробормотал он, и несколько крошек вылетели из его рта на мой пиджак. – Ты же видишь, это было не так уж страшно.

– Сэм, предупреждаю: если ты еще раз сыграешь со мной подобную шутку, я сам тебя пристрелю. Причем пули будут настоящими, – я позаботился об этом уточнении.

Наверное, у меня был серьезный вид, потому что он побледнел и чуть было не задохнулся, поперхнувшись своим немыслимо дорогим бутербродом. Он кашлял до тех пор, пока какая-то добрая душа не принесла ему бокал шампанского.

– Ты ко мне несправедлив. Посмотри, как счастливы эти милые люди. Я подарил им зрелище, которое они не скоро забудут.

Они пережили все стадии волнения и страха. И в качестве вознаграждения они обогатят меня на несколько тысяч евро.

– За вычетом сорока процентов моих комиссионных…

– Я и забыл, насколько жестко ты можешь вести дела. Тебе бы, наоборот, следовало меня поблагодарить. Слушай, если прыгнуть с моста на резинке или прослушать целиком альбом Селин Дион, и то так не возбудишься, а? Взгляни на себя: ты похож на представителя среднего технического персонала среднего предприятия, этакого семьянина без особых интересов в жизни. Тебе надо заново учиться жить, Алекс!

– Спасибо за добрые советы. А пока что отдай-ка мне пушку и пули. Если тебя засекут с этим в аэропорту, тебе могут помешать вернуться домой. И, главное, я не настаиваю на том, чтобы ты задерживался здесь подольше.

Сэм вытащил из-под рубашки пистолет и с сожалением протянул его мне.

– А пули у тебя в кабинете. Лола их там только что положила.

– Спасибо.

Я оставил его в окружении поклонников и пошел к себе в берлогу, расположенную в глубине галереи. Я набрал четыре цифры на кодовом замке двери из плексигласа (небьющегося и пуленепробиваемого, как заверил меня продавец, когда я покупал ее за бешеные деньги год назад), и вошел в комнату.

Бертен не соврал: пули находились на столе, аккуратно сложенные в коробочку. Я взял ее и убрал вместе с пистолетом в первый ящик. Еще будет время переложить все в сейф, когда все разойдутся. Самое трудное будет тихонько избавиться от них в дальнейшем.

Дмитрий, мой основной поставщик запретных субстанций и, по совместительству, лучший друг, без сомнения сможет обменять их на образчик новейшего товара, который он получает напрямую из Афганистана. Первый урожай конопли, выращенной под американским протекторатом, заверил он, только первый сорт. Солдаты, находившиеся на задании в горах к северу от Кабула, были от нее в восторге. Им повсюду мерещились талибаны верхом на розовых слонах.
В глубине души я был благодарен Бертену за предстоящие мне ночи разврата.

Мне не удалось поразмышлять подольше о прелестях афганских наркотиков. Лола делала мне какие-то знаки из выставочного зала. Она оживленно беседовала с парочкой лет пятидесяти. На женщине было винтажное вечернее платье от Пако Рабана, из расшитой золотом ткани, модели конца семидесятых. Ее муж, бывший министр-социалист, переквалифицировавшийся в советники по предпринимательской деятельности, показывал пальцем на одну из скульптур Бертена, уродливую композицию из дерева и папье-маше. Я был нужен Лоле для заключения сделки.

Я не очень уверенно вышел из кабинета. Вздохнув, я подошел к своей помощнице. Несколько шагов, и я снова превратился в безжалостного продавца, которым меня научили быть. Поправляя узел галстука, я изо всех сил сдерживал кровожадную улыбку.

Сэм устроил свое шоу, а я оказался не в состоянии ему помешать. Так, в конце концов, что плохого в том, чтобы пожинать плоды всего этого безобразия?

Ранним утром в собственной квартире в центре Парижа найдена убитой всемирно известная манекенщица Наталия Велит. Подозрения полиции падают на ее приятеля, галериста Алекса, с которым красавица недавно рассталась. Однако вскоре становится ясно - речь идет не о "преступлении на почве ревности". В деле замешаны очень влиятельные люди, причем не только во Франции, но и за ее пределами. Следы ведут в Рим, в темные лабиринты Ватикана, к событиям недавней итальянской истории, когда мрачные "свинцовые годы" стали временем ужаса, охватившего страну перед лицом террора, развязанного политическими радикалами. Перевод с французского Е. Богатыренко.