Чучхе

…На парковой скамейке, на спинке — ноги на сиденье —Артем. Перед ним, засунув руки в карманы и требовательно на него глядя, стоит Эмиль. Артем поднимает на Эмиля взгляд — никакого смущения в этом взгляде не читается.
       — Ну? — голос Артема также спокоен.
       — То есть это правда?
       — Допустим.
       Эмиль отворачивается, мотает головой, словно отказываясь верить, оборачивается к Артему с очумелой улыбкой. Показывает на свое разбитое лицо:
       — Твои гвардейцы?
       Артем пожимает плечами:
       — Я им бить морды указаний не давал. Кто тебя просил выдрючиваться?
       — Зачем?! Только не надо про охрану…
       — Эмиль, — слегка досадливо, — не будем играть в одиннадцатый «а». Я не могу быть уверен, что это не кто-то из вас.
       — Из нас? Из нас?! И это говоришь ты — при том, что не отрицаешь, что стучишь в ГэБэ?!
       — Погоди, — Артем чуть морщится. — Давай по порядку. Да, я действительно работаю на них. На Контору. Хотя точнее все-таки — работаю с НИМИ. Не надо корчить из себя целок… Всем понятно, что в ЭТОЙ стране что-то можно сделать, только если у тебя есть… реальная сила. А сила в ЭТОЙ стране только одна. Как бы она ни называлась.
       Тут Артем легко соскакивает со своей скамейки. Становится перед Эмилем, глядя на него очень пристально:
       — Если ты правда хочешь чего-то сделать, то у тебя нет другого выхода — кроме как работать с ними. А я — я хочу чего-то сделать. Мне нужен рычаг, понимаешь? А рычаг — это они. Только они. Другого нет. И я до этого рычага доберусь… Дай год, два года...
       — Дай только от одноклассников избавиться!
       Артем внимательно смотрит на Эмиля:
       — Это тебе тоже Андрей сказал?
       — И про Голышева Роман Палыча он мне тоже сказал. И показал.
       — Роман Палыч?.. Ты всерьез думаешь, что это может быть выгодно Роман Палычу?
       — А кто нас семь лет назад?..
       — Эмиль… Роман Палыч Голышев — реальный человек. Не очень хороший, факт. Но очень реальный. И семь лет назад он не с нами воевал — не со мной, не с тобой, не с Алисой… Может быть, с Горбовским, может, с Ненашевым — это не наш гемор, ты понимаешь?.. А сейчас… Сейчас Голышев — это ПОСЛЕДНИЙ человек, которому нужно, чтобы нас убивали!.. Ты же в курсе этих слухов насчет будущих выборов?.. Ну наверняка же в курсе. Так вот, это не слухи. Голышева действительно двигают в наследники. Через две недели он станет премьером, а через два месяца будет баллотироваться в президенты. И меньше всего, меньше всего ему сейчас надо замараться в таком говне!.. А кому надо, чтобы он замарался в таком говне, — ты догадайся сам.
       — Ты что, хочешь сказать, что это Горбовский?..
       — Говорить, — Артем поворачивается к нему почти спиной, покачиваясь с носков на пятки, — говорить… я тебе… ничего не буду. Ты сам подумай.
       — Ну ладно… Предположим… И что это значит?
       — Я не буду тебе ничего говорить… Я тебе кое-что покажу.
       — Про Горбовского?..
       — Не только про Горбовского… Про Андрея.
       

       Студия Андрея. Лицами друг к другу, привалившись задом каждый к своему предмету обстановки — на расстоянии метров трех, — стоят Андрей и Эмиль. Андрей жестко, с нехарактерной для себя — скорее с артемовской — интонацией спрашивает:
       — Дальше?
       — Дальше? Это я у тебя хочу спросить! Кто из нас будет восьмым?
       Андрей, склонив голову набок, жестко щурится:
       — Хорошо. Если он хочет открывать карты — будем открывать. Он, конечно, много сказал тебе. Но далеко не все. Может, он не знает. А может, специально не сказал.
       Эмиль смотрит на него в упор, максимально недоверчиво.
       — Горбовскому вся эта бодяга нужна не больше, чем Голышеву, — говорит Андрей, двигаясь к своему сейфу за креслом. — То есть категорически не нужна ровно в той же степени, — достает из сейфа несколько ксерокопий. — Потому что будущий президент Роман Павлович и бывший диссидент Всеволод Олегович с недавних пор деловые партнеры. Они посчитали и решили, что выгоднее — коммерчески выгоднее, естественно, — теперь работать вместе. При новом президенте будут новые расклады. В них Горбовский уже не будет обвинять власти в терактах. А власти снимут висящие на нем обвинения и отзовут обращение в Интерпол. Горбовский, разумеется, круто забашляет — но бонусов в итоге все равно огребет больше. Пиар-оформление сделки произведут, естественно, после выборов. Но башляет Вэ О уже сейчас, — дает Эмилю ксерокопии. — Это — копии документации по переводам.
       Эмиль смотрит их, роняет на пол, отворачивается.
       — Надеюсь, не нужны дополнительные доказательства, что лично я в происходящем, — Андрей делает неопределенный жест, — с нами не заинтересован? Или, — людоедски ухмыляется, — ты ждешь от меня моральных оправданий?
       Эмиль переводит на него мрачнейший взгляд.
       — Меньше всего я намерен оправдываться, — Андрей подбирает копии и прячет их обратно в сейф. — Но изволь, я могу сказать, как все было. Когда я начинал работать в своей конторе, я, между прочим, был тем еще идеалистом. Во мне еще бродила, недопереваренная, вся та хрень, которой НАШ грузил нас в школе. Я правда хотел изменить что-то в этой системе. Мне казалось, что эффективнее всего делать это изнутри. Но очень быстро я убедился, что система нереформируема. В принципе. Она абсолютно самодостаточна и стабильна, ее не изменишь. И тогда я решил, что раз нельзя ее изменить, то надо ее разрушить. И вот тогда я стал наводить контакты со всеми враждебными власти силами: с Горбовским, с «западниками», с доморощенными оппозиционерами из числа самых отмороженных, — циничнейше усмехается. — И конечно же, пообщавшись с ними, я окончательно убедился в очевидном. В том, что любые альтернативы — как минимум, КАК МИНИМУМ! — ничуть, — НИЧУТЬ! — не лучше. А сплошь и рядом — хуже, причем гораздо. И — что самое интересное — в конечном счете вообще нет разницы между властью и ее врагами. Они не просто одинаковое говно — они ОДНО И ТО ЖЕ ГОВНО, — кивает на сейф. — Ну, в общем, чего еще объяснять… Поэтому я не буду лепить ангельское выражение и заливать, что стучу из высших соображений. Я давно уже стучу из самых банальных корыстных соображений. Да, денежных и карьерных. Потому что в системе, где все?имеют всех, я лучше буду в активной позиции, — по ходу монолога он говорит все жарче, все чеканнее, он действительно похож сейчас на Артема. — Но не тебе — только не тебе, Эмиль! — обвинять меня в цинизме. Не человеку, придумывающему и продюсирующему такие шоу, как твои. Как «Свиноферма» твоя хитовая, как «Похоть»… Потому что ты, Эмиль, — ты гораздо, несравненно циничнее!
       Эмиль после этих слов смотрит на Андрея уже совсем с другим выражением — уже не делая вид, что просто не может уместить в голове степень подлости собеседника, а открыто враждебно — в упор.
       — Знаешь, почему ты гораздо хуже меня? Мы оба считаем человека говном, причем говном полным и абсолютным, — и оба извлекаем из этого убеждения деньги. Только я делаю это молча, а ты человеческую говенность еще и проповедуешь. Всей стране. «Ферма»! Может, кто-то и думает, что это просто хохма, когда городские дебилы пытаются ухаживать за свиньями. Но ты-то знаешь, что показываешь и доказываешь зрителю — и чем в итоге твои шоу так этому зрителю нравятся. Ты показываешь, что человек ничем не отличается от свиньи. «Похоть»! Конечно, быдлу интересно смотреть, сколько герои смогут выдержать супружескую верность! Но ему еще и приятно убеждаться в том, что человек — это животное, чье поведение определяется потребностями его члена. Они же не просто наслаждаются животностью героев — они сами получают индульгенцию быть животными! Что делаю я? Я просто стравливаю между собой заведомых ублюдков, а ты, Эмиль, — ты занимаешься растлением малых сих! Твое дело гора-а-аздо гнуснее! С той самой точки зрения, с которой ты пытаешься так трагически на меня пялиться. Не надо, Эмиль. Не стоит.
       

Александр Гаррос и Алексей Евдокимов - лауреаты премии "Национальный бестселлер", авторы трех романов, в которых жесткая социальная публицистика сочетается с лихо закрученным сюжетом. "Чучхе" - сборник из трех повестей, построенных целиком на злободневных российских реалиях. Мистический триллер тут встречается с политическим, интрига непредсказуема, а диагноз обществу безжалостен.