Бизнес Владимира Путина: Сборник аналитических статей

СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ ПУТИНА

 

СТАНИСЛАВ БЕЛКОВСКИЙ

 

Гигант либерально-демократической мысли, отец всей и всяческой демократии, 76-летняя особа, при­ближенная к Всемирному Правительству, короче гово­ря, сам Збигнев Бжезинский опубликовал в Wall Street Journal программную статью «Московский Муссоли­ни». В статье гигант на полном серьезе уподобил Вла­димира Путина Бенито Муссолини, а малахольный пу­тинский режим — итальянскому фашистско-корпоративному государству 1920—1930-х годов прошлого века.

По мнению т. Бжезинского, российская элита тоскует по великодержавному имперскому статусу России, воспринимает независимость Украины и Гру­зии как оскорбление, а сопротивление чеченцев (надо понимать, сугубо мирных гуманитарно-либеральных чеченцев, каковые мухи не обидят. — С. Б.) русско­му господству — как террористическое преступле­ние. «Дуче добился того, чтобы поезда ходили по расписанию. Фашистский режим пробуждал чувство национального величия, дисциплину и превозносил мифы о якобы великом прошлом. Точно так же и Путин стремится сочетать традиции ЧК со сталин­ским стилем руководства страной военного време­ни, с претензиями русского православия на статус Третьего Рима и со славянофильскими мечтами о еди­ном огромном славянском государстве, управляемом из Кремля».

Вот так говорил намедни Бжезинский.

М-да. Я давно подозревал, что этот поваренный в холодных войнах гарвардский специалист ни чер­та не понимает в России. Но кто бы мог подумать, что настолько не понимает! С такими мощными ста­риками в роли идеологов-аналитиков непросто бу­дет вашингтонскому обкому выстраивать восточную политику XXI века, ох как непросто.

Непонятно, где и при каких трагических обстоя­тельствах встречал отец всемирной демократии пред­ставителей нынешней российской элиты, тоскующих по имперскому статусу России. Как человек, всегда живущий в неподдельно ненавидимой Бжезинским стране, я могу утверждать, что сегодняшняя наша элита тоскует по миллиардам зеленоглазых долла­ров и сахарным пескам загадочных островов, а раз­говоры о нации и империи воспринимает как опас­ную попытку отнять у нее время или — того хуже! — развести на деньги. Ну да ладно, бог с ней, с элитой. В конце концов, рассуждения бодрого 76-летнего классика о православии и Третьем Риме находятся вполне на уровне студента второго курса кулинарно­го техникума — и только сладострастно бородатый русский либерал, готовый воздвигнуть себе мрамор­ным кумиром любого всамделишного врага России, может относиться к бжезинской теософии всерьез.

Нельзя не отметить нескольких вопиющих цивилизационно-культурных несуразностей «московского Муссолини». В неофашистской стране, начертанной на карте экс-РСФСР тлеющим воображением ста­рого технократа, поезда ходят по расписанию — совсем как при дуче. Уважаемый товарищ Бжезинский! Постарайтесь осмыслить простую вещь: если вы оказались в стране, где что-то ходит по расписа­нию, то эта страна — точно не Россия. Вас, навер­ное, просто обманули организаторы вашей пропа­гандистской поездки. Требуйте неустойки после от­стоя пены!

Впрочем, не интеллектуально-научный уровень либерального мегакумира — предмет нашего иссле­дования. А образ Владимира Путина, нынешнего президента России, которого все чаще сравнивают и с Муссолини, и с Франко, и даже с Наполеоном I (Бонапартом).     

Авторы таких метафор — или безнадежные про­стаки, или беззастенчивые льстецы. Третьего, увы, не дано.

Муссолини, Франко, тем паче Наполеон Первый были людьми власти. И беззаветно любили они са­мое власть. Ту мистическую субстанцию, которая дает ее носителю истинное право вершить судьбы малых сих и потому делает властеносителя подобным Богу. Эта субстанция не хранится в сейфовых ячейках бан­ков первой категории надежности. Ее нельзя изме­рить на вес и растворить в воде. Запредельно сладо­стный вкус власти открывается немногим счастлив­чикам. А добывается этот вкус — на баррикадах, в землянках, на раздраженных полях сражений.

Тот же Бенито Муссолини, настойчиво поминае­мый Бжезинским в контексте Путина, в 1922 году пришел к власти, возглавив поход 26 тысяч ярост­ных сограждан на Рим.

Можно ли представить себе Владимира Путина во главе многотысячного похода на первопрестоль­ную?


Вообразим ли Путин, сидящий с подствольным гранатометом в блиндаже перед решающим воору­женным броском в пекло борьбы за власть?

Наконец, смотрится ли Путин даже в умеренно интеллигентной роли лидера парламентской оппо­зиции?    

Очевидный ответ на все три вопроса: нет.

Путин и Муссолини (а также Гитлер, Франко и да­лее до А. Г. Лукашенко) — всходы разных посевов. Если присмотреться, то нельзя не увидеть, что наш президент любит не власть, а атрибуты власти. Двор­цы, самолеты, лимузины, яхты, почетные караулы, Charles Lafitte 1815 года издания, хрустящего вальд­шнепа в соусе белой калины, слова «Геркуланум» и «Корфу», тени Шредера и Берлускони. И народ­ные восторги, конечно. И вертикальное сияние вир­туального рейтинга, на протирание которого ежегодно списываются мегатонны сверхчистого кремлевского спирта.

Но власть как орудие мрачного демиурга, как поле, в котором вспыхивает разряд сияния, для Пу­тина почти невыносима, словно состарившаяся опо­стылевшая любовница из нищих студенческих лет. Почти каждый, кто смотрит иногда общенациональ­ное русское телевидение, научился видеть, что от бремени власти демократически избранный прези­дент РФ становится буквально серо-зеленым. Как прибрежное море в пахучем районе индустриальной Одессы.

Еще раз попробуем представить себе Владими­ра Путина, выходящего к пятисоттысячной толпе и бросающего в нее: «Вы готовы умереть за меня и Россию?» А в ответ — колыхание восторга и неис­товый рев.

Представили? Не выходит?

То-то же. А вы говорите: Муссолини, Муссолини.

 


ГЛАВНЫЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ

 

Занудные кремлевские разговоры о том, что пре­зидент РФ — всего лишь наемный менеджер с фик­сированным сроком контракта, глубоко и далеко не случайны.

Как показывает беспристрастный небжезинский анализ, Владимир Путин и в самом деле не считает себя Хозяином Земли Русской. А считает — управ­ляющим большим поместьем.

Поместье это очень старое — 1200.лет в обед. До недавних пор принадлежало оно знатному русско-немецко-грузинскому роду. Но последний русский хозяин оказался человеком не в меру легкомыслен­ным, пьющим и слабым по части женских прелестей. Потому поместье потихоньку захирело и было зало­жено американскому миллионщику. Последнее, что сделал хозяин перед пенсионным отъездом в Париж навсегда, — назначил главного управляющего. Чест­ного, аккуратного, из небогатой, но порядочной се­мьи обрусевших немцев. И остался наш управляю­щий с поместьем один на один. Американец, собака, правда, два раза в год письма шлет и еще раз в год отчет требует. Но самолично не наезжает, указаний точных не дает, а потому, как ему по высшему раз­ряду угодить, — непонятно. Но стараться надо, а то разгневается и выпишет через суд триста ударов плеткой. Вот стыд-то будет на всю округу!

Поместье, конечно, бессмысленно, неразумно большое. Гектаров пятьсот без малого. Когда-то было еще больше, много больше, но последний хозяин гек­таров триста в дурака проиграл и в казино проку­тил. Но даже пятьсот — чересчур. Гектаров двести хватило бы за глаза. Но уменьшить поместье управ­ляющий не решается. Мало ли кто чего потом гово­рить будет — дескать, не уберег доверенное добро!


Да и кредитору — американскому миллионщику — может не понравиться.

Работает главный управляющий очень неплохо, если не сказать — просто хорошо. На твердые пять с минусом. Пшеницы в полтора раза больше соби­рать стали. Долги древние почти все отдали — а то ведь прежде, пять лет назад, каждое божье утро какой-нибудь уездный кредитор наезжал. Охрану новую поставили — старых разгильдяев разогнали. Выпуск стенгазеты наладили: оранжевый негр Леопольдыч, в свое время вывезенный бывшим хозяи­ном из какой-то там Эритреи, каждую неделю сла­вит успехи управляющего фломастерами трех цве­тов. Не все стенгазете верят, но все, разбирающие грамоту, — разбирают.

В главном барском доме, который пять лет на­зад от ветра упасть мог, управляющий евроремонт сделал. Лифты Otis, кондиционеры Daikin, зимний сад из муранского  стекла.  Проржавевший дотла фамильный герб на фасаде покрыли толстым слоем молочного шоколада — чтобы  вкуснее смотрелся. Только фундамент, как прежде, плывет, и надо бы его жидким азотом залить, да сейчас пока денег нет. Экономить надо. Ведь на праздники — в Баден-Баден ехать, а там дальше — горные лыжи в Китцбюэле, а потом — еще конгресс управляющих поместья­ми и латифундиями в Рио-де-Жанейро. (Кстати, две пары  новых белых штанов совсем не  помешают.) В общем, тут пока не до фундамента. И так сделано до черта. Кто бы оценил, ублюдки неблагодарные. Народец, по правде сказать, в поместье сплошь убогий и угрюмый. Работать не хочет, не любит и не умеет. Скотник Акимыч неизменно мертвецки пьян. Лакей  Абрам   Фирсович  на   старости  лет  совсем сдал — перестал мыться и распространяет в главном доме жуткое зловоние, от которого хоть на стенку лезь. Кухарка Фекла русскому языку почти разучи­лась и все норовит принести водку вместо чая. Ключ­ница Пульхерья, сожительница пьяного скотника, то и дело бросается на управляющего с дикими крика­ми «Отец родной!» и просит денег на поправку здо­ровья ее слепой колченогой кошки. В общем, пол­ный караул.

Хочется закрыть глаза и вообразить, как весь этот скотоподобный люд, невменяемые бабы и мужики разом куда-то исчезли. А их место заняли длинно­ногие модели от Лагерфельда и стройные рафини­рованные клерки от Hugo Boss. И надо бы, конечно, разогнать прескверных холопов, да пока рука не под­нимается. В общем, хрен с ними, пусть живут пока. Но платить им не будем. Все равно деньги пропьют, а там, глядишь, на нечаянных радостях вообще из берегов выйдут и стога хозяйские подожгут. Нет, деньги — они холопов не любят. Деньги надо скла­дывать в бронированных подвалах господского дома, на самый что ни на есть черный день, на случай зимы, чумы, сумы и т. п.

Почему старые хозяева разорились — управля­ющему с его немецкой трезвостью куда как хорошо понятно. Что они на своих пятистах га понастрои­ли — это вообще ни в сказке сказать, ни пером опи­сать! Какие-то форты, бастионы, мельницы, даже заводы. Сейчас, конечно, это все не работает. Но электричество и воду жрет гнусное хозяйство, черт бы его подрал. Мы уже его, конечно, частью при­крыли, частью распродали на бревна и гвозди. Рас­ходы сразу уменьшились вполовину. Да и кредитор-американец вроде не против: телеграмму ободряю­щую прислал, дескать, все это безобразие лишнее отправляйте к богу в рай. Там еще рабочих было человек пятьдесят, а куда нынче подевались — не зна­ем. Может, пьяные по канавам валяются. А может в соседние поместья на заработки подались. Ну и слава богу. Все хлопот меньше.

Да, вот еще. Тут двести лет назад крестьянский театр открыли и школу для холопских детей. Стоят до сих пор, хотя их не ремонтировали: на господ­ский дом средств едва хватает. Думаем, конечно, тоже закрыть: будто нашему потному грязному отребью все это нужно! А я вам так скажу: лучше парижской оперы, что во дворце Гарнье, все равно ничего не сыщешь. И кто сможет — тот до нее доберется. А никаких доморощенных театров, пахнущих кис­лыми щами, нам даром не надо.

Правда, как главный дом обновляли, так две дю­жины турецких рабочих завезли, и с тех пор они ни­как уезжать не хотят. Живут где-то в пролесках, на границе поместья, воруют у стародавних мужиков, жгут костры и поют не по-нашему. Ну и пусть себе. Нет такой задачи — вмешиваться в дела сброда. Так на жизнь вообще никакого времени не останется.

И только тогда отдыхает от неустанных трудов главный управляющий, когда закрывается на излете терпкого дня в огромном барственном кабинете, с на­стоящими картинами Шилова и фальшивыми — Лан­сере, в обществе любимой собаки чрезвычайно ко­ролевских кровей и, пригубив веселое  «Асти Спуманте» иль папского замка вино, грезит беззаветно о дне, когда служба его закончится. Но вдруг стран­ная мысль пронзает его: служба закончится, а на кого все оставить? А как барину бумаги в Париж пере­дать? А американец проклятый? И  как будто злая иголка тайского врача впивается управляющему в по­звоночник.

И еще иногда видит главный управляющий, за­нимающий временно большую хозяйскую спальню, страшные и одинаковые сны. Про то, как скотник Акимыч,  протрезвев и  помолодев лет на двадцать, поднял всех неблагодарных мужиков с безмозглыми турецкими рабочими вместе. И пришли они все, с ви­лами и топорами, к балюстраде главного дома и за­орали нечеловеческим голосом:

Почто отравил старого барина, немчура про­клятая? !

Подите прочь, свиньи, я за этого вашего барина все долги поотдавал...

Тут, слабо вскрикнув, он просыпается. И, схва­тив трубку поместного телефона, вызывает Леопольдыча и просит оранжевого негра пройтись прогу­ляться по пятистам гектарам.

   Леопольдыч, сходи, дорогой, выясни: любит меня еще мой народ?

Через два битых часа Леопольдыч, покачиваясь от грошовых возлияний, возвращается к начальству и с важностью чрезвычайной докладывает:

   Так точно, Ваше превосходительство, 72 процента холопов, как из пушки, души не чают. Еще 28 процентов найтить не удалось.          

И отходит тогда больная душа главного управляющего. И велит он подать из гаража свой малиновый «роллс-ройс» с фильдеперсовым верхом и, накинув белое кашемировое кашне, отправляется в поездку по лужайкам и ручейкам огромного старого имения. Нет, все-таки 117 поколений господ не зря постара­лись.  Не  зря.            

"Бизнес Владимира Путина" Станислава Белковского и Владимира Голышева - сборник аналитических статей, посвященных ответу на вопрос "Who is Mr. Putin?" В отличие от всех предшествующих попыток дать ответ на этот вопрос, авторы книги не слишком интересуются идеологией Путина. Поскольку и героя книги идеология тоже не интересует. По мнению политологов, главная цель жизни и деятельности Путина - чисто деловая. Президентство - это просто бизнес. Последний международный скандал - "газовая война" с Украиной - только доказывает это. Все остальное - власть, судьба страны, будущее ее народа - не очень важны для него. Главная его заслуга перед страной в том, что он еще правит нами, - вот тот посыл, который кремлевская бюрократия адресует находящемуся за гранью ее понимания народу. А функция народа с точки зрения Кремля - оплачивать благосклонность терпеливых правителей. Деньгами и жизнями.