Отец Джо

Воровство, насилие, Голливуд – все это заклятые враги набожного католика. К тому времени как я, мальчик одиннадцати лет, приехал в школу Сент-Олбанс, я уже отдалялся от Святой Матери-Церкви. Официально в Сент-Олбансе исповедовали протестантизм; это была самая древняя уцелевшая школа в Англии, основанная монахами-бенедиктинцами аббатства Сент-Олбанс в 948 году после рождества Христова. Вот и получалось, что католическая история школы гораздо длиннее – с 948-го до самого роспуска монастырей, примерно шестьсот лет, а протестантская насчитывала всего какие-то жалкие четыре сотни. До Второй мировой школа была частной, но когда я поступил туда, идея социального равенства, преображавшая британское образование, смела большую часть религиозного и классового прошлого. За отлично успевающих учеников школе выделяли средства из правительственных фондов, так что академическая успеваемость была всепоглощающей заботой администрации.

Мне там пришлось туго. Если в приготовительной школе легко было выбиться в лучшие ученики, здесь я затерялся среди безликого большинства середнячков. Моей единственной целью стало учиться: чем голова ниже, тем отметки выше. В расписании присутствовали латынь и греческий, но упор делался на естественные науки, а уж английский с французским и вовсе задвигались на третий план.

На занятиях нас рассаживали в алфавитном порядке, так что первые три года мне мозолил глаза бессловесный гомункулус по имени Стивен Хокинг. Практическая польза от Хокинга заключалась в том, что он мог решать задачки по математике и физике со скоростью света, концепцию которой, кстати, он один только и усвоил. Обычно Хокинг разделывался с домашним заданием к концу обеденного перерыва, и особо хулиганистые элементы в нашем классе, включая и меня, без труда убеждали его поделиться. Наши оценки по математике и физике были блестящими, но неизбежно наступал день контрольной работы: Хокинг в один момент щелкал задания и потом маялся от безделья, сопя, хмыкая и малюя каракули, а мы тем временем потели над непостижимыми рунами науки.

До поры до времени мы продолжали пользоваться Хокингом как источником отличных отметок за домашние задания, но на третьем году он рванул вперед со скоростью, превышающей световую. Теперь он брал сравнительно простую тему, скажем, численные методы, и под предлогом пространного исследования покрывал уравнениями и формулами страницы, общий вес которых стремился к тонне. Недалекие субъекты прилежно копировали это к себе в тетради, ожидая высоких баллов, однако тщетно. А вскоре Хокинг и вовсе перестал показываться на математике, двинув к намеченной цели уже в одиночку.

В брачном контракте, подписанном в церкви, имелось напечатанное мелким шрифтом примечание, которое гласило: если ребенок вынужден посещать школу, где исповедуют иную религию, он обязан получать религиозные наставления, нейтрализующие всю ту безбожную ересь, которой поневоле забиваются его детские уши. Но мое плотное расписание не оставляло возможности для религиозных наставлений, даже если бы таковые и было кому преподать в нашей-то глухомани. Так что за неимением противовеса истории и органической химии – любимым предметам – мое образование стало давать отчетливый крен в сторону светского.

Учебники по истории не поспевали за послевоенным развитием исторической мысли и научными изысканиями, они отражали настроения англоцентристские, в некотором роде антикатолические и часто откровенно антипапские. Самый яркий тому пример – средние века, мой любимый исторический период. В одном из самых вопиющих примеров искажения истории говорилось, что в середине двенадцатого века местный парень, Николас Брейкспир, настоятель аббатства Сент-Олбанс, возвысился до папского престола, приняв имя Адриана IV, и стал единственным англичанином, когда-либо возглавлявшим католическую церковь. При этом подчеркивалось, что Брейкспир представлял собой редкостное исключение – хорошего Папу Римского.

Я, подросток, не имея никаких твердых ориентиров, впитывал всю эту великолепную чушь, как губка. Бюрократы от курии, составлявшие контракт для смешанных семей, оказались правы – старым прокатолическим суждениям по материнской линии я предпочел новые.

Мое увлечение химией лишь подлило масла в огонь еретического костра. Химия, а в особенности лабораторные эксперименты, с которыми я раньше никогда не сталкивался, ясно давала понять – в феноменологическом мире всему имеется объяснение, и если на данный момент оно не найдено, это лишь дело времени и дальнейших исследований. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – стандартное объяснение существования Бога («должен же был кто-то сотворить все это») в лабораторных условиях несколько пошатнулось. Свидетельство тому находилось прямо на предметном стекле микроскопа: амебы воспроизводили себя сами, без всякой вспышки молнии или указующего перста, они делали это точно так же, как и много тысячелетий назад, когда стали начальным звеном цепи эволюции, в конце концов приведшей к Хокингу.

Было тут и кое-что еще, в некотором роде гораздо более всеобъемлющее и, с точки зрения строгой доктрины, более коварное – я влюбился в сельские просторы Хартфордшира.

В Хартфордшире на каждом шагу встречаются пейзажи, достойные кисти великого живописца Джона Констебля: неторопливые извилистые реки, петляющие по роскошным лугам с пересекающими их рощами вязов; пологие холмы и мягкие, «грудастые» поля, огороженные аккуратными изгородями из боярышника и лещины; множество разнообразных животных, диких и домашних; земли, богатые глиной и известью; растительность, налитая соками. Стоило только сорвать какой-нибудь стебелек, как из него сочилась тягучая, молочно-белая жидкость.

Само собой, я не проводил молодые годы в бесплодных грезах; я ставил перед собой конкретные цели. Самой важной было убить небольшую водоплавающую птицу и поджарить на костре. Для охоты требовалось оружие – поначалу я мастерил копья с наконечниками из острых камней, с которыми порядком намучился, но вскоре заменил их более практичными луком со стрелами.

В те удивительные годы, когда я бродил по округе со смертоносным оружием, мне так и не удалось подстрелить ни единое живое существо, не говоря уж о том, чтобы его поджарить, хотя однажды я обнаружил свою стрелу в крупе гернзейской коровы соседского фермера (корова вроде не имела ничего против, фермер, наоборот, аж побагровел от злости).

Я прямо зациклился на идее поймать птицу, болотную курицу – метить в уток было не с руки, так как они могли оказаться чьей-то собственностью – но когда болотные курицы покидали свои укрытия, они пускались наутек такими сумасшедшими зигзагами, что невозможно было прицелиться. Однако неудачи не обескураживали меня. Достойной наградой был уже сам образ отважного охотника, одиночки среди дикой природы, который, полагаясь только на свою смекалку, безошибочно выслеживает добычу.

Из тростника, веток и травы я соорудил несколько тайных шалашей. У меня неплохо получалось маскировать их среди естественных зарослей и куртин, обходясь минимальным строительством (что делало их еще менее заметными). После долгой утренней охоты не было ничего приятнее, чем сидеть рядом с надежно укрытым тростниковым шалашом, греться у шипящего от мороси костра, поджаривать кусок хлеба или сосиску и попыхивать самокруткой из сухого щавелевого листа. И каждый раз я думал: ну все, вот завтра поймаю эту жирную болотную курицу, выпотрошу, и будет она скворчать на этом самом костре – а чего еще в жизни надо?

Никто не знал, где я, никто не смог бы меня найти. Я был один со своими союзниками – деревьями, листьями, насыпями, холмами, изгородями и полянами разнотравья. В хорошую погоду солнце становилось моим сообщником – его свет, падающий сквозь ажурный узор листвы и трав, еще лучше маскировал меня, делая невидимкой.

Тогда-то я и прочитал впервые у Марвелла:
«И все к зеленым сводит он
Раздумьям средь зеленых крон».

Ясно, что своими затеями – пищей на костре, скрытым от посторонних глаз шалашом – я создавал взамен реальной, данной мне родителями жизни мир альтернативный, придуманный. Но самому мне все эти психологические умствования и в голову не приходили. Я был счастлив в своем неведении, мне было покойно, хотя я даже не подозревал, до чего иллюзорен и хрупок этот покой.

Однажды летом среди популяции диких кроликов разразилась эпидемия миксоматоза: тушки тех, на кого я раньше охотился, теперь валялись повсюду, с выпученными из-за студенистой опухоли глазами, и глаза их, неживых, все еще сохраняли дикое выражение, приняв вид этой самой опухоли. Трофеев – тьма, мяса – бери не хочу, но я думал только об одном: до чего ужасна смерть моих друзей, моих сообщников. А еще – о том, что каким-то непостижимым образом моя черствость стала причиной их агонии.

Тони Хендра - настоящий зубр британско-американской журналистики, соавтор Терри Гильяма ("Воздушный цирк Монти Пайтон") на сценарной ниве, один из отцов-основателей самого скандального нью-йоркского сатирического журнала "Лампун". Книга "Отец Джо" - дневник бурной жизни Тони, где главной фигурой является… тихий монах-бенедиктинец, затворник отец Джо. Феерическая, острая, по-английски роскошная проза Хендры дарит нам образ Настоящего Священнослужителя, сокрушая привычное анекдотически-неприязненное отношение к христианским "служителям культа". Отец Джо - это безбрежное, трогательное и мудрое сердце, чуткое внимательное ухо, бережное, почти нежное слово, замечательное чувство юмора пополам с нестареющей живостью и озорством. И проницательный ум, надежно скрытый за детской непосредственностью. Этот забавный голенастый лопоухий монах шел рядом с Тони Хендрой на протяжении почти пятидесяти лет жизни. За это время "безумный Тони" успел десять раз сменить тотальную веру на полный атеизм и наоборот; пройти огонь воду и медные трубы киносъемок, премьер, бенефисов, радиоэфиров, браков-разводов; разочароваться до суицида и вновь обрести силы жить. И единственным талисманом, маяком в кромешной тьме оставался верный своему делу отец Джо - преданный друг, дарующий прощение и ясность, делающий вещи простыми и понятными. И только после смерти друга Тони Хендра узнал, кем в действительности был отец Джо. Перевод с английского О. Дементиевской.