Гибель веры: Роман

Брунетти сидел у себя в кабинете. Положив скрещенные ноги на нижний ящик письменного стола, он пялился на свои штиблеты, украшенные четырьмя рядами крошечных, окаймленных металлом глазок-пуговок, каждый из которых смотрел на него с нескрываемым укором. Последние полчаса комиссар провел за попеременным созерцанием дверец деревянного armadio , стоявшего у дальней стены кабинета, и своих ботинок. Иногда, правда, он менял положение ног – верхний край ящика врезался в пятку, – но глазки-пуговки, расположившись по-другому, продолжали сверлить его укоризненным взглядом, и скука не отступала.


Уже две недели как вице-квесторе Джузеппе Патта в отпуске в Таиланде. Уехал он туда на свой «второй медовый месяц» (как говорили в Управлении), оставив преступный мир Венеции на попечение Брунетти. Однако этот преступный мир, похоже, улетел в одном с вице-квесторе самолете, потому что после отбытия Патты с женой (недавно вернувшейся домой и, страшно сказать, в его объятия) жалобы поступали лишь на мелкие квартирные и карманные кражи. Единственное достойное внимания ограбление произошло в ювелирном магазине на площади Сан-Маурицио два дня назад. Хорошо одетая молодая чета вкатилась в магазин вместе с детской коляской, и новоиспеченный папаша, гордый и сконфуженный, попросил подобрать кольцо с бриллиантом для еще более сконфуженной юной мамы. Она примерила одно, другое… Наконец, остановившись на белом бриллианте в три карата, осведомилась, не позволят ли ей выйти на улицу – взглянуть на камень при дневном свете. Ну и все как по прописи: шагнула через порог, посверкала ручкой на солнце, улыбнулась, махнула папе, тот с головой нырнул в коляску, заботливо поправил одеяльце и, смущенно улыбнувшись хозяину, тоже шагнул через порог, к жене. И, разумеется, исчез, оставив прямо в дверях детскую коляску с куклой.


Изобретательно, но на взлет преступности не тянет. Брунетти обнаружил, что заскучал и не может решить, что для него предпочтительнее – ответственность командования и горы бумаги, ею порождаемые, или свобода действий, которую ему обычно давал статус подчиненного.


Кто-то постучался – комиссар поднял глаза; дверь открылась, и он улыбнулся: явилась первый раз за утро синьорина Элеттра, секретарша Патты. Отъезд вице-квесторе она восприняла, видимо, как предложение начинать рабочий день в десять, а не в восемь тридцать, как всегда.


– Buon giorno , комиссар, – поздоровалась она, входя.
Улыбка Элеттры, алая с белым, под цвет полосок на ее шелковой блузке, мимолетно напомнила ему gelato all’amarena . Она вошла в кабинет и чуть отступила в сторону, пропуская вперед еще одну молодую женщину. Комиссару сразу же бросились в глаза ее дешевый мешковатый костюм из серого полиэстера с юбкой до щиколоток, туфли на низком каблуке и сумка из недорогого кожзаменителя, которую незнакомка неловко стискивала в руках. Брунетти перевел взгляд на синьорину Элеттру.
– Комиссар, с вами хотят поговорить, – сообщила она.
– Да? – Брунетти снова, без особого интереса посмотрел на посетительницу. И тут заметил очертания ее правой щеки, а когда та повела головой, оглядывая комнату, – прекрасную линию подбородка и шеи. Он повторил, уже более заинтересованно: – Да?
Девушка повернулась к нему, и ее тронутое легкой улыбкой лицо показалось Брунетти странно знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше с ней не встречался. Ему подумалось, что это, скорее всего, дочь кого-то из его друзей и он узнаёт не ее, а проглядывающие в ней семейные черты.
– Да, синьорина? – Он встал и указал ей на стул перед своим столом.


Девушка метнула взгляд на синьорину Элеттру. Секретарша ответила улыбкой, приберегаемой для тех, кто нервничал, оказавшись в квестуре. О, ей необходимо вернуться к работе – и она покинула кабинет.
Посетительница обошла стул и села, перетянув юбку на одну сторону. Стройная, она двигалась неженственно – явно не привыкла бегать на каблучках.


Брунетти по долгому опыту знал: лучше молча ждать с выражением спокойным и заинтересованным, и рано или поздно его визави вынуждена будет заговорить. Пока тикали минуты, комиссар скользил по лицу девушки беглым взглядом, пытаясь понять, откуда оно ему так знакомо. Он искал в ней сходство с каким-нибудь родителем или, может быть, с продавщицей, которую каждый день видит за прилавком, помогающим ее идентифицировать. Если она работает в магазине, мелькнула у него мысль, то ни в коем случае не в таком, который имеет отношение к одежде или моде. Костюм ее выглядел просто ужасающе, убийственно – прямо коробка какая-то, подобные фасоны канули в вечность лет десять назад; волосы были подстрижены очень коротко и так небрежно, что и не скажешь – это «под мальчика» или еще в каком-то стиле. Ни намека на косметику. Однако, приглядевшись внимательно, Брунетти понял, что девушка, так сказать, в маскировке, прячущей ее красоту. У нее были широко поставленные темные глаза, длинные и густые, не требующие подкраски ресницы; неяркие, но полные и красиво очерченные губы. Нос прямой, тонкий, с легкой горбинкой – благородный – другого слова он не подобрал. А под неровно подрезанными волосами виднелся ровный, без единой морщинки лоб. Но даже осознание ее красоты не освежило памяти комиссара.

На пороге рабочего кабинета комиссара Брунетти появляется красивая молодая женщина. Комиссар сразу ее узнает: это сестра Иммаколата, монашка, ухаживавшая за его матерью в доме престарелых. Но, к удивлению Брунетти, женщина представляясь, называет совсем другое имя - Мария Теста. Оказывается, она вышла из монашеского ордена после череды случившихся в больнице смертей, которые кажутся ей подозрительными. Комиссар решает проверить, основательны ли страхи Марии, или она сознательно сгущает краски, чтобы оправдать свое бегство от суровой монашеской жизни.