Мои любимые блондинки

— Андрей! Эта маргиналка вышла голой!

— Она была в парео!

— Вы слышали, что она несла?!

— Все матерные слова в ее стихах были запиканы!

Зеленые глаза моего главного начальника темнеют, и он закуривает еще одну сигарету. Третью за последние 12 минут нашего не самого лицеприятного разговора в его кабинете на 10-м этаже Останкино.

— Одно появление этой... — он запнулся, — этой женщины — уже непристойность!

— Но она со своей травой и прибаутками — легенда Коктебеля! — Я продолжаю держать оборону, как 28 панфиловцев.

Легенда Коктебеля — поэт Максимилиан Волошин! А это что? — Константин Львович берет со стола эфирную кассету и вставляет в видеомагнитофон.

На экране появляется крымский почтальон Людмила Павловна. Роскошное тело едва умещается в купальнике, на голове — раскидистый венок. Босая Людмила Павловна вольготно расхаживает по студии и самозабвенно оглаживает окостеневших от растерянности мужчин засохшими пучками травы, приговаривая:

— Трава-пое...нь, чтоб стояло целый день! — полуголая Людмила Павловна старается дотянуться сухим веничком до лысого мужика во втором ряду. — Целый день до вечера, коли делать нечего!

Аплодисменты!

Я прилежно улыбаюсь, всем своим видом изображая, что ничего особенного в происходящем нет, но капельки пота предательски выступают на моем лбу. Последний раз я испытывал нечто подобное в школе, когда учительница литературы нашла у меня в учебнике письмо, где на двух листах было 25 нецензурных слов и выражений...

— Вы сами говорили, что мы должны показывать простых людей. — Я стараюсь не смотреть на экран, где продолжает бесчинствовать представительница крымского почтового отделения. — А трава, которую она продает на пляже, действительно помогает! — Я практически верю в то, о чем говорю, но под немигающим взглядом главного мне все-таки откровенно неуютно.

Как кандидат биологических наук, заявляю вам: “ебун-травы” не существует в природе! — Главный с каменным лицом еще несколько секунд смотрит на целительницу. — Пучки, которыми она трясет, — обычный кермек лимониум!

— Это такая поэтическая аллегория! — не сдаюсь я.

— А тема программы? Тоже аллегория? Вполне корректное название — “Как победить импотенцию“, и мы рассматривали проблему гораздо шире.

— Куда уж шире! Депутат Черепков с манифестом о политических импотентах — достойный финал эфира! Вас смотрят и дети!

— Значит, тему “У меня самая красивая грудь в России“ детям можно. А эту нельзя? - не унимаюсь я.

В этот момент на экране Людмила Павловна как раз объясняла негодующей пожилой женщине, что детям ее трава тоже полезна: 

Чтоб пятерки почаще носили и у родителей ничего не просили!

Главный наконец не выдерживает:

— Нет, это клиника! - он в сердцах гасит окурок

— Нет, она самородок! настоящий ньюсмейкер! - я все-таки попытаюсь достучаться до Константина Львовича.

Свой последний день работы на програм­ме “Доброе утро“ я запомню надолго...

Девять лет утренних смен пролетели, как короткая рекламная пауза. Я уверенно иду по узкому коридору пятого этажа телецентра и вдруг вижу, что вход 8 мой рабочий кабинет загораживает пирамида из чьих-то коробок. Лучшего места свалить это барахло найти не могли! Я слегка пинаю в сторону эту хлипкую картонную конструкцию, и одна из коробок, падая, выпускает на волю своего пленника — тряпичного клоуна с одним глазом... Его мне подарил беленький мальчик, не помню, как его звали. Помню, он еще так мучительно краснел во время прямого эфира и немного заикался от волнения. Среди бойких товари­щей по группе он выглядел потерянно. Когда встреча с одаренными детсадовцами закон­чилась и на канале пошли новости, я почув­ствовал, что кто-то осторожно дергает меня за пиджак.

— Вот, — и он, снова невозможно покраснев, протянул мне что-то пестрое. — В рюкзаке забыл. Это мы с мамой для вас сделали.

Я взял в руки маленького человечка из лоскутков...

— Только Витька ему глаз оторвал. — И беленький мальчик, улыбнувшись во весь рот, убежал к ожидающей его воспитательнице.

...“Почему я все время забываю пришить ему глаз?“ — пронеслось в моей голове. По­том я наклонился, поднял с пола рыжего од­ноглазого человечка и, минуя двери своего кабинета, медленно пошел по коридору. На глаза навернулись слезы. Вы спросите, что случилось? Это были мои коробки, мои вещи! Их просто собрали и выставили, хотя до мое­го официального перевода на новую программу оставалось целых полторы недели. И я ждал от начальства слов благодарности за ударный труд, и мне очень хотелось надеть наконец белый костюм от Gucci, в котором я не осмеливался появиться раньше. Я мечтал в свою пятницу попрощаться со зрителями и объяснить им, что получил предложение, от которого не могу отказаться. И еще мне ка­залось... Да ладно, все нормально. Мы с кло­уном (единственной вещью из той моей жиз­ни) благополучно переехали на другой этаж, в другой кабинет. В нем помимо меня юти­лись еще восемь человек, готовых сделать новое ток-шоу, о котором заговорит страна.

А в тот момент, обнаружив свои вещи в коридоре, надо было не размазывать сопли, а вспомнить еще раз историю с ночной ру­башкой диктора ЦТ Татьяны Веденеевой.

Сразу после командировки Таня присла­ла заявление, где просила три дня отпуска по случаю собственной свадьбы. Но тогдашнее руководство Останкино, увидев, что это заяв­ление написано на бланке из отеля Dorchester в Лондоне и отправлено по факсу, обиделось и сказало, что если “медовый месяц диктору Веденеевой дороже работы, то больше на эту работу она может не приходить“. Она и не пришла, а кружевная рубашка, в которой она часто ночевала в Останкино (ехать домой на пару часов бессмысленно), еще долго лежа­ла в нашей редакционной. И все начинаю­щие выходить в кадр пытались дотронуться до нее — на счастье. Кружевам это на пользу не пошло.

Знаете, почему многие мусульманки уве­шаны драгоценностями, словно наши ново­годние елки? Потому что если муж заявит: “Не хочу с тобой жить!“, жена обязана под­няться и, ни секунды не задерживаясь, в чем была, отправиться вон. Поэтому в мусульманских, странах, где “работает” этот закон, на всех замужних дамах висят килограммы ювелирных изделий. Мало ли что! Я шел с одноглазым клоуном по коридору и клялся, что впредь, покидая рабочее место, из всех вещей, которыми я обрасту, унесу с собой только то, что можно поместить в руках. Никаких подарков, бутылок со спиртным, папок, книжек, ручек, забавных стенгазет — полная стерильность. Мало ли что!

...Моя мама уже много лет не фотографи­руется. С того дня, когда умерла наша со­седка по дому тетя Шура. Я помню, она уго­щала меня теплыми маленькими пирожками с капустой и теребила волосы: “Расти, Андрей, большой, не будь лапшой“. Она улыбалась, и морщинки-лучики в уголках ее глаз стано­вились заметнее. И про лапшу было совсем не обидно.

Ее не стало в ту осень, когда я начал учиться в Москве. Родных у Шуры не было, и новые жильцы, оставив себе мебель, быстро вытащили на помойку нехитрый Шурин ар­хив. Мама идет с работы, ветер дует, листья летят. И возле нашего дома эти желтые листья вдруг превращаются в черно-белые фотографии. Их несет по двору, а на них — молодая Шура: вот она с подружками смеется, вот маленькая совсем, а эта, уже испач­канная чьим-то грязным ботинком, с каким- то мужчиной, и Шура на него так удивленно смотрит...

Когда незнакомые люди наводят на маму объектив, она всегда уходит. “Самые счастливые моменты жизни, — уверена она, — должны оставаться в памяти. Тогда их никто никогда не затопчет. Не посмеет“.

— Добрый день! Добрый день! Добрый день! В эфире — самое горячее ток-шоу Первого канала “Большая стирка“! — бодро начинал я каждый будний день, ровно в 17.00.

Точнее, все начиналось командами из ап­паратной — нашего центра управления. В специальной комнате, где на множестве экранов отражается все происходящее в ог­ромной студии, сидят продюсер, режиссер, его ассистенты, там же находятся сложный звуковой пульт и куча другой важной аппа­ратуры. Оттуда руководили всеми операто­рами, оттуда давали указания директору и редакторам за кулисами. Оттуда что-то под­сказывали мне в маленький наушник в ухе. Короче, оттуда эфиром рулили.

— Пятая камера, — командует режиссер из аппаратной, — не заваливай Андрея. Так... Крупнее, левее... Так держи... 5, 4. 3, 2, 1! Внимание: мотор!

— Третья камера, отъедь подальше. — Режиссер приехал в аппаратную за 10 минут до начала эфира, поэтому сегодня особенно суров.

— До пивного ларька на ВДНХ достаточ­но? — шутливо парирует оператор в студии. У него большие наушники и очень деловой вид — Как будто он готов посадить на полосу “Боинг-747“.

Вторник. Обычный эфирный день. Сего­дня в 277-й раз я произношу наше фирмен­ное:

Настоящая жизнь и настоящие страсти! Не переключайте!

— За что дяде Андрею дают зарплату? — постоянно интересовался сын моей знакомой еще во времена моего пребывания на про­ грамме “Доброе утро“. — Ведь он только и делает, что улыбается и разговаривает с красивыми женщинами?

Наверное, мальчик прав. А мальчики по­старше пусть попробуют назначить свида­ние, скажем, Галине Вишневской на восемь часов утра, причем в кресле гримера Галина Павловна должна сидеть уже в семь...

Коллектив нашего ток-шоу на восемьде­сят пять процентов состоял из прекрасных дам, и девяносто девять процентов этих дам были блондинками.

Секретарем редакции была Юлечка. Об­ретя пример для подражания в детстве (ей первой во дворе купили тонконогую Барби), Юля бюстом и глазами очень походила на свою любимицу. И перманентно пребывала в поиске подходящего Кена. Поэтому люби­мой Юлиной присказкой было: “Слова “нет“ в лексиконе нет“, а партнеров она старалась менять так же часто, как меняются солистки группы “ВиаГра“.

В отличие от американского прототипа, Юля была девушкой интеллектуальной и обо­жала кроссворды, особенно в журнале “От­дохни“. Личный ее рекорд составлял всего двухдневное раздумывание над тем, что представляет собой овощ оранжевого цвета из семи клеточек, первая буква “М“. Разуме­ется, поиском ключей к таким шифрограм­мам Юлечка занималась параллельно с сек­ретарскими обязанностями. А так как две трети этих обязанностей составляли ответы на звонки телезрителей, то последним на особое отношение рассчитывать не прихо­дилось. Услышав нежное сопрано, наивные абоненты принимались бурно радоваться:

— Боже! Неужели я дозвонилась?!!

Но она их быстро обрывала, произнося свое фирменное:

— Че вы хотите?

Но лапидарности ее надо воздать долж­ное, телефоны трезвонили у нас не умолкая, даже ночью. Несколько раз из-за такой на­грузки на сеть телефонные линии в Останки­но обрывались.

Если на Юле были связи внешние, то ре­дактор по публике Наташа Бойко отвечала за связи внутренние. В ее ведомстве были зри­тели, приглашенные в студию. Бойко полно­стью оправдывала свою фамилию и к разо­греву трехсот (а то и четырехсот!) человек в студии подходила решительно и без ложной скромности. Так пританцовывать, подпрыги­вать, вращать бедрами и покачивать грудью больше не мог никто — даже солистки балета “Тодес“ или легендарного трио “Экспрессия“. Сильнее всех при этом Наташа разо­гревалась сама.

В первые месяцы работы Наташи на те­левидении ее муж Петя, видя, что после ра­бочего дня супруга может заснуть даже стоя, недоумевал: чем же можно заниматься, что­бы так уставать? В юности после тренировок по тяжелой атлетике он тоже валился с ног. О том, что тягание штанги — детский утрен­ник по сравнению с активной теледеятель­ностью его жены, он даже не догадывался...

— Вы смотрите “Большую стирку“! — Небольшая пауза, камера ползет по счастливым лицам бурно аплодирующих зрителей. — Тема сегодня: “Работа любой ценой“! — Крупный план моего лица анфас. Я очень серьезен.

— Наша первая героиня, — объявляю я, — испытала в этой жизни все. В детстве ее потеряли родители, она трижды была замужем, и трижды эти браки разрушали мужчи­ны... Аплодисменты!

— Итак, — я обращаюсь к женщине средних лет с неестественно рыжими волоса­ ми — после того как вы поняли, что можете потерять должность, вы решились на связь с вашим начальником?

— Да, — ее волнение выдают только сильно сцепленные пальцы рук, — знаете, у нас на работе такие интриги, я с таким трудом добивалась этого места, поэтому и...

— Вы не думали, — я быстро обрываю ее монолог, — что это может обернуться против вас?

— Так и получилось, — она готова долго и обстоятельно рассказывать о своей обиде, — пришла там молодая, такая, знаете, развязная, но я никак не думала, что из-за нее меня попросят…

Но я снова перебиваю:

— Вы нас простите, но картина должна быть объективной, — я отхожу от уволенной дамы на два шага и анонсирую скандал, — и сегодня в нашей секретной комнате жен­щина, которую вам, наверное, хочется видеть меньше всего.

Следует “мхатовская“ пауза, и...

— Встречайте, ваша соперница Зоя!

Первая камера крупно показывает дверь, все замирают в ожидании — зал не дышит, пальцы сцепленных рук героини уже побеле­ли, я неуверенно переношу центр тяжести на другую ногу. Обещанная народу Зоя что-то не торопится.

Аплодисменты!

Как заманить на ток-шоу Николая Баскова? Где теряет килограммы московская элита? На каком кругу ада уготовано место Маше Малиновской? И чем помимо работы с трудом, но все-таки успевают заниматься ведущий самого популярного ток-шоу страны и его любимые редакторы-блондинки? Жизнь в кадре и за - именно этому посвящен роман известного телеведущего Андрея Малахова "Мои любимые блондинки", написанный в жанре черной комедии. На вопрос, что здесь правда, а что нет, Малахов (писателем себя категорически не считающий и потребовавший в связи с этим, чтобы весь тираж был отпечатан на вторсырье) отвечает: "Как в жизни, 50/50". И еще: когда вы будете читать эту книгу, не забудьте включить телевизор (только Первый канал!), пусть даже без звука. Рейтинг не должен упасть ни при каких обстоятельствах. Не переключайтесь!