Торговка детьми

Париж, июнь 1792

Дорогая Луиза,

Это письмо будет, возможно, чересчур длинным, поскольку мне нужно рассказать Вам вещи необыкновенные.

Как-то раз Ворчунья приходит вся разгоряченная и приносит весть, что в Маленькой Польше одна старуха продает великолепного ребенка: гермафродита, ни больше, ни меньше. Я отправляюсь проверить это известие как следует и не спеша. Надо быть острожным с подделками: часто мне представляли вместо андрогина какую-нибудь девчушку, где при свете свечи не разберешь, что ее маленький член сделан из воска – неподходящий материал, Вы согласитесь.

Прихожу по назначенному адресу, старуха проводит меня в помещение, достоинство которого резко контрастирует с кошмаром, царящим вокруг. Кровать красного дерева, довольно опрятная, с зелеными саржевыми занавесками, и нечто вроде подмостков, ярко освещенных и украшенных персидских ковром. Там и стоит девочка-гермафродит. Представьте себе ребенка лет уже тринадцати от роду, совершенных пропорций, ноги длинноваты, но прекрасной формы, также и руки, красивые ступни и ладони. Кожа цвета слоновой кости, водопад эбеновых волос обрамляет лицо чрезвычайной привлекательности. Глаза, похожие на черные маслины, которыми торгуют греки, и широко расставленные, как у козочки, нос короткий, с горбинкой, большой рот с пухлыми губами и превосходнейшими зубами. Гермафродит сидит рядом с большой корзиной, наполненной вещами, которые должны быть приобретены вместе с ним. Старуха не хочет брать ассигнаций, требует золотых монет и называет такую чудовищную сумму, что у меня перехватывает дыхание. В то же время, улыбка, красота и необычность ребенка очаровывают меня. Я приближаюсь, протягиваю руку, чтобы ощутить упругость плоти. Грудки шелковистые, острые и твердые: можно предположить, что они будут великолепны. Живот площе, чем обычно у детей такого возраста, особенно у девочек, всё тело какое-то необыкновенно гладкое и чистое. На безволосом еще бугорке можно различить как будто пушок, скорее намек, но скоро он начнет вовсю пробиваться. Я наклоняюсь, чтобы исследовать щелку, очень четко прочерченную, с губками еще тонкими и бледными. Член длиной не более безымянного пальца заменяет клитор, и под ним я замечаю одно яичко размером не крупнее вишни. Я ввожу палец между половых губ и нащупываю под ними крохотное отверстие.

– Девственность?
– Никогда не было, – отвечает старуха.
– Лунные цветы?
– Пока что обходилось без этого свинства, – отвечает старуха.

Я беру членик двумя пальцами, гермафродит со смехом отворачивается.

– Встает иногда?
– Бывает, – отвечает старуха.
– Может спускать?
– На все Божья воля, – отвечает старуха.

Я раздвигаю маленькие ягодицы, изучаю бледно-лиловую розочку, которая мне кажется нетронутой.

– Не пользовались?
– Никогда, – отвечает старуха.
– Язык?
– Взгляните сами: вы такого не увидите до самого Константинополя.

Ребенок открывает рот. О, небо! Я вижу свежий, кораллового цвета язык, длинный, тугой, изысканный и такой гибкий, что гермафродит может его раздвоить. Этот язык может стать змейкой, трубкой, клыком, кинжалом, канавкой, шилом, присоской, и понимаешь, что он примет любую форму, чтобы тянуть и тянуть сладострастие. При виде его я дрожу, мое нижнее белье намокает, я чуть не лишаюсь чувств. Живо беру себя в руки, начинаю делать подсчеты, торгуюсь, но старая ведьма, которая заметила мое состояние и знает цену вещей, остается непреклонной. Я уступаю. Дорогая Луиза, я не решаюсь назвать Вам сумму, которую мне пришлось заплатить, но описав вам существо, которое я назову Тирезием, я должна перечислить и его гардеробы, один для девочки, другой для мальчика.

Два атласных корсета цвета утренней зари.
Три нижних перкалевых юбки, одна в голубую полоску.
Шесть вышитых сорочек.
Три тюлевых накидки, называемые "лгуньи".
Ночная рубашка из муслина.
Три платья из крупнозернистого шелка цвета голубиной шейки с передом из тафты.
Дамское приталенное пальто цвета парижской грязи.
Две пары кожаных туфель.
Пара домашних туфель из ткани броше.
Шесть пар белых шелковых чулок.
Шляпа-амазонка.
Платяная щетка из слоновой кости.
Головной платок из серого шелка.
Большой расписной веер, изображающий Геракла у ног Омфалы.

Но также:

Мужское пальто из василькового драпа.
Пара мягких сапог.
Бархатные жилеты, из них один с пуговицами в виде цветка.
Панталоны из кремовой бумазеи.
Панталоны из рыжеватой замши.
Индийский домашний халат и индийские же домашние туфли.
Кусок кожи для ног.
Зубная марля.
Семь рубашек из тончайшего льна.
Несколько пар чулок, белых и ажурных.
Башмаки из черной кожи со стразовыми пряжками.
Зеленые шагреневые туфли с серебряными пряжками.
Треуголка.
Два ночных головных платка.
Короткое пальто из коричневого драпа с низким воротником.
Муфта из кошачьего меха.
Шесть носовых платков.
Трость с набалдашником в виде мопса.

Никогда бы я не подумала, что подобные вещи можно обнаружить в трущобе Маленькой Польши, никогда и во сне я не представляла себе такого сказочного существа, как Тирезий.

Прибыв домой, я с удовольствием отметила, что гермафродит был весьма хорошо воспитан, опрятно ел, вежливо отвечал на мои вопросы. Он не помнил своих родителей и воспитан был кукловодом, который научил его читать и немного танцевать. Это был, рассказывал он, очень добрый человек, образование у него было лучше, чем положение, и, поскольку ему не хватило любопытства раздеть свою ученицу, он ничего не знал о тайне ее конституции. Полгода назад кукольник умер от удара, только успев поставить свой балаган в Кламаре. Случай свел Тирезия со старухой, которая с первого взгляда заподозрила необычное. Она приютила ребенка, подробно его обследовав, затем в кредит нарядила его и выставила на продажу. Это все, что знал Тирезий. Впрочем, впоследствии я не раз имела случай убедиться, что он врет как дышит. Неважно. До этого еще было далеко.

Я решила вознаградить себя ласками этого чудесного ребенка, но мне в настоящее время не представляется возможным делать крупные долгосрочные инвестиции, и я знаю, что мне, увы, придется с ним вскоре расстаться. Вместо того, чтобы проституировать его вслепую, я решила устроить аукцион, пригласив лишь ограниченное число избранных клиентов.

Как описать Вам, дорогая Луиза, ту ночь, что я провела с Тирезием? Я отослала людей спать и, затворив все двери, зажгла в плошке пламя, отсветы которого только и освещали комнату. У меня еще было шампанское, оставленное Ластансуаром. Тирезию не доводилось раньше пробовать этого напитка, и эликсир сделал кипучим его самого. Мне не доставало пальцев, чтобы исследовать это очаровательное тело, рук, чтобы прижимать его к свой груди, губ, чтобы покрыть его горячими поцелуями. Тирезий отвечал на мои чувства с необыкновенным пылом и не раз показал, что может пользоваться своей двуполостью; ловкость и страсть искупали его застенчивость. Все было трепетанием, биением, замиранием, напряжением, излитием, росой, ручьем, дрожью, вздохом. Я текла повсюду, я снова была молодой, но слезы лились у меня при мысли, что мне придется продать такой нежный и редкий предмет. Чтобы сократить страдание, лучше было не ждать, и на следующий же день я послала предупредить возможных покупателей.

Прежде всего, это были месье и мадемуазель Изамбар – брат и сестра. Они спят друг с другом с юного возраста и, насколько я знаю, у них родилось двое или трое детей, которых они отправили подрастать в деревню, а сами, будучи весьма богаты, живут в большом доме на Шоссе д’Антен – с прошлого года улице Патриота Мирабо. Эта кровосмесительная парочка самую малую толику уродлива: и брат, и сестра кругленькие и жирненькие, похожие на кувшины с оливковым маслом, с блестящими глазами навыкате под густыми бровями. Наверняка гермафродит смог бы внести некоторое разнообразие в любовные забавы двух сластолюбцев.

Я пригласила также господина Визариуса, который, будучи слепым, тем не менее чрезвычайно развратен. Он прекрасно владеет своими двумя руками, коими он всё время шарит перед собой и часто нашаривает то полную грудь, то влажный холмик, то круглую попку. Он тоже ничего не потерял из своего богатства.

Отправила я письмецо и господину Барботену, известному сатиру, член которого всегда в деле. Не с легким сердцем зову я его: мысль о том, что он может повредить сладостную плоть Тирезия, тревожит меня, и лишь крайняя нужда в средствах заставляет меня сделать это. Того же рода сомнения мешают мне пригласить Кабриоля де Финьяна, несмотря на все его деньги. Я вовсе не желаю смерти Тирезия, и если Кабриоль найдет его великоватым для себя, некоторые извращенцы могли бы захотеть полакомиться тушеным гермафродитом, по примеру римлян, вкушавших в соусе язычки говорящих птиц, о чем рассказывал мне канцлер Пайяр.

В назначенный день все это общество собирается в салоне, входит Тирезий, но вот меня зовут, и, к моему великому сожалению, я вынуждена Вас на сегодня оставить.

Маргарита

* * *

Париж, 1 июля 1792

Моя дорогая Луиза,

Такая, какой я Вас знаю, то есть живая и полная любопытства ко всему, что в мире есть необычного, Вы наверняка с нетерпением ждете, чтобы я описала Вам, каким образом проходил аукцион Тирезия, и кто его купил. Господин Визариус, после продолжительного ощупывания товара? Господин Барботен, членом которого можно колоть орехи? Брат и сестра Изамбар, живые шары, у которых от похотливости чуть глаза не вываливаются?.. Ах, придется Вам еще немного подождать.

Итак, все это общество собралось в большом салоне. Медленно открывается дверь, и появляется Тирезий, одетый лишь в домашние туфли с пряжками и ярко-фиолетовый атласный корсет, который, будучи туго зашнурованным, подчеркивал грудь и бедра. Черные волосы, завитые щипцами и посыпанные золотой пудрой, ногти, соски и головка члена выкрашенные сусальным золотом, пучок страусиных перьев торчит из задницы – в таком виде Тирезий жеманно выступает, пряча полуулыбку за веером. Амур собственной персоной!

При виде его сладострастные возгласы раздаются в собрании и, угадав по ним приближение предмета вожделения, Визариус на ощупь направляется к Тирезию, начинает трогать, ласкать, мять, тискать, обнюхивать, и тоже издает крики и хрюканье. Я возвращаю его в кресло, и тут же все руки тянутся к ширинкам, а пальцы госпожи Изамбар исчезают под юбкой, и никто не обращает внимания на мороженое, принесенное Ворчуньей. Я хлопаю в ладоши, чтобы призвать собравшихся к порядку и начать аукцион, и объявляю первую цену: две тысячи ливров; тут же Визариус предлагает две тысячи триста. Не удивляйтесь, дорогая Луиза, столь значительной сумме, но примите во внимание чрезвычайную редкость предмета, сластолюбие присутствующих и слабость плоти. Если Вы мне возразите, что я плачу двенадцать ливров в месяц Жаку и Жакетте на двоих, что большой мешок слив можно купить за двадцать су, а платок из индийского муслина стоит девять ливров, то напомню Вам, что всё здесь дорожает изо дня в день, и что не следует ждать значительной потери стоимости ассигнаций. Вернемся к нашему аукциону: не успел Визариус договорить, как поднимается Барботен, размахивая руками и тем, что торчит у него из ширинки, и предлагает две тысячи шестьсот. Брат и сестра подскакивают, словно от укуса тарантула, и сумма достигает двух тысяч семисот ливров; Визариус рычит, как тигр, Тирезий заливается смехом, а Ворчунья роняет поднос, все вазочки с мороженым падают на пол и разбиваются вдребезги. Визариус еще поднимает цену, Барботен не желает уступать, и, в конце концов, побеждают Изамбары со скромной суммой в три тысячи двести ливров! Можно сказать, землетрясение в Лиссабоне. Ворчунья подметает осколки стекла и стирает с пола следы мороженого, а я распоряжаюсь подать всем шампанского, которое приносит мой Жак со строптивым видом. Изамбары вне себя от радости, они хотят немедленно испытать те удовольствия, которые обещает им гермафродит. Я пытаюсь отослать двух других, но те умоляют разрешить им остаться и подглядывать. Делать нечего, я позволяю.

Мы входим в большую розовую комнату, которая ничем не обита, в мгновение ока все раздеваются, и Тирезий, указывая в небо, но отнюдь не пальцем, вызывает новые крики восхищения. Без промедления мы приступаем к действию.

Растянувшись на спине, месье Изамбар возбуждает свою сестру, которая, улегшись на него, сосет член Тирезия, а брат проникает ему в вагину. Одновременно я приникаю к розочке гермафродита, лаская его светлую шелковистую спину... При виде этого Барботен два раза кряду спускает в турецкую подушку и бросается на слепца. Тот, занятый сосредоточенной мастурбацией, вдохновленной всем, что он смог ощупать, и теми звуками, которые он слышал теперь, наотрез отказывается быть проткнутым и, плавая в своей ужасной тьме, встает, падает и разбивает драгоценную вазу из поддельного китайского фарфора, за которую ему придется дорого мне заплатить. Все ревут, икают, стонут, вопят, пукают, хрюкают, рычат, вздыхают, задыхаются, в то время как струи, лужицы, излияния, эякуляции, ручьи, реки, озера растекаются по ковру. Но это было лишь первое действие балета, ибо, вспомнив, что на кухне у меня есть двое детей еще невинных, я послала Ворчунью за ними, чтобы добавить крепости в наше пойло. И вот второе действие:

Представьте себе гермафродита, который галантно обслуживает спереди мадемуазель Изамбар; ее содомизирует брат, привыкший регулярно проделывать это по пятницам вот уже двадцать лет, в то время как слепец лижет розочку Тирезия, а вызванный из кухни мальчик сосет Визариусу член. Обезумевший, весь измазанный собственной слизью Барботен выкрикивает бессвязные слова и мастурбирует со скоростью света, чтобы кончить между ягодиц сосущего мальчика. При этом он не забывает засунуть три пальца в девочку и разорвать ей плеву. Маленькая цветочница, похищенная на Марсовом поле, ревет белугой. После завершения этой композиции третьего действия не последовало, поскольку шампанское и сорбет с ромом отрезвили нас. Конечно, дорогая Луиза, Вы спросите, где были мои руки все это время...

Маргарита

Маркиз де Сад - самый скромный и невинный посетитель борделя, который держит парижанка Маргарита П. Ее товар - это дети, мальчики и девочки, которых избранная клиентура использует для плотских утех. "Торговке детьми", вышедшей вскоре после смерти Габриэль Витткоп, пришлось попутешествовать по парижским издательствам, которые оказались не готовы к леденящим душу сценам. Вторая повесть, вошедшая в сборник, "Страстный пуританин", тоже посвящена предосудительной страсти: ее герой влюблен в тигра. Самое трудное для читателя Витткоп - понять, что это не литературная игра, не маска: автор действительно думает то, что пишет. "Можно написать все, если знать как", - говорила писательница в одном из последних интервью. Перевод Ольги Гринвуд.