Номер 411: Роман

СИМОНА ВИНЧИ
НОМЕР 411

Посвящаю А.В.Т.

Пока их возможно примирить, стыд побеждается любовью; то, что мне стыдно произнести, любовь принуждает написать. А то, что приказывает любовь, не стыдно объяснять; она королева и повелевает всеми.

Овидий, Героиды, Федра и Ипполит

Какое зло может причинить тебе чтение письма? В нем может быть что-то, что понравится тебе. Посредством письма передаются тайны через земли и моря; даже враг читает письма, посланные ему его врагом.

Овидий, Героиды, Федра и Ипполит

Все, что написано здесь, не понравится тебе. С самых первых строк это вызовет твое раздражение. Расстроит тебя. Но ты все равно должен дочитать это до конца. Потому что в моих словах – правда. Конечно, эта правда принадлежит лично мне, но в каком-то смысле любая личная правда, однажды произнесенная, становится достоянием каждого. Ты разозлишься, но это неважно: какое зло может причинить тебе чтение письма?

Это – номер в отеле.
Отель "Националь", площадь Монтечиторио, Рим.
Номер 411.
А это - мое тело, отраженное в зеркале. Зеркало не похоже на то, длинное и узкое, на створке стенного шкафа, в которое я смотрюсь каждый день. Это – широкое, оно занимает целую дверь и отражает все пространство номера, его противоположную стену, тоже зеркальную. Свет падает со спины, и я вижу в зеркале только очертания своей фигуры. Передо мной женщина.
Самая обыкновенная женщина.
Красива ли она?
Может быть, безобразна?
Стараюсь смотреть на себя непредвзято – если можно быть непредвзятой, разглядывая себя. Устраняю из своего взгляда все наносное, все вопросы, сомнения, комплексы, которые, как каждый из нас, волоку за собой с отрочества, и даже еще раньше, с детства.
Итак, я вижу в зеркале ванной номера четырехзвездочного отеля обычную женщину. Я рассматриваю его такой, какой она проступает в свете, размывающем детали и позволяющем четко видеть лишь контуры, и она кажется мне невыразительной.
Худые ноги, узкие, несмыкающиеся бедра. Однажды, когда я была девочкой, случилось нечто, отчего лето превратилось в ад: от жары я сильно потела, и между бедрами, поскольку они терлись друг о друга, образовалось красное пятно. Оно горело. Я тогда возненавидела свои бедра. С той же силой, с какой ненавидела свой живот, толстый и белый под полосатыми хлопчатобумажными трусиками, резинка от которых врезалась мне в пупок.
Хотя я была очень худым ребенком. На фото я вижу голенастую пигалицу, с округлым пузиком, тощими ножками и ручками, выпирающими ключицами и торчащими ребрами. Незаметно, как-то вдруг, я превратилась в раскормленного подростка. Сейчас мне кажется, что моя голова слишком велика для такого небольшого, поджарого тела, остановившегося в своем развитии, так и не сформировавшегося окончательно. Верх живота плоский, низ слегка выпуклый, похожий на мягкий кожаный валик, из-под него буквально вырываются кости таза. Порой они кажутся мне отвратительными, я пытаюсь скрыть их одеждой, чтобы придать уверенность собственному "я", но они все равно торчат, готовые поранить партнера при слишком тесных объятьях. Грудь ни мала, ни велика. Венчики сосков широкие и розовые, сами соски слишком крупные. Грудь – наиболее безобразная деталь этого тела. Деталь, которая досаждала мне с первого дня. Вспоминается другое зеркало, свет падал слева, это был свет летнего дня. Мне тринадцать лет, и я с отвращением изучаю собственное отражение в круглом зеркале голубой ванной рядом с комнатой моей матери. Я рассматриваю себя спереди, сзади, сбоку, в профиль. Две инородных выпуклости, возникшие внезапно, разделили мою грудь надвое, обезобразив ее. Признаюсь, я никогда не хотела иметь грудь, как того желает абсолютное большинство девочек. Я совершенно не представляла, что нечто подобное может вырасти у меня. И вот надо же: непрошенный подарок, мешок с грязными угольками вместо рождественского подарка, полного конфет и шоколадок. Ты была плохой девочкой, сказало зеркало, и вот результат. С того дня я учусь утаивать непристойный секрет, который тащится со мной по жизни, учусь стягивать, сплющивать его, укрывать в складках одежды, так, чтобы никто о нем не узнал. Но я обманываю лишь одну себя. Другие знают о нем: не существует надежного способа спрятаться.

Такого способа просто нет, но это я усвоила только сейчас.

Номер 411. Отель "Националь". Рим. За окном, распахнутым над площадью Монтечиторио, безлюдной в этот ночной час, за исключением вооруженных карабинеров, охраняющих здание парламента, и нескольких случайных прохожих - подвыпивших туристов, сияет холодная луна. Февральская луна.

Я здесь, и я жду тебя.

Мое тело состоит из костей. Мышц. Сухожилий. Голубые вены – сеть речушек, пронизывающих всю меня. Таинственный гобелен, который можно рассмотреть исключительно вблизи, после того как сброшены одежды. По венам струится кровь. Еще глубже – если представить себе скальпель хирурга, отсекающий слой за слоем, кромсающий их один за другим со знанием дела, – внутренние органы. Под левой грудью, чуть большей, и поэтому более ненавидимой, чем правая, - сердце. Ниже - грудина, за ней желудок. Слева – селезенка, правее – печень и желчный пузырь, чуть ниже – кишки, матка, яичники. Пока все на месте. Ничего не тронуто. Я еще цела, без изъятий.

У моей матери удалили жёлчный пузырь, а чуть позже матку. Еще у одной знакомой - грудь. У другой - обе. У одного паренька оттяпали половину легкого. У другого отрезали почку. У третьего – часть кишечника.

В газете несколько месяцев назад я увидела фотографию женщины с одной грудью. Другая, говорилось в статье, сопровождавшей снимок, была удалена по причине злокачественной опухоли. Я вырезала эту заметку и сохранила. Снимок черно-белый, губы женщины не улыбаются, улыбка лишь в ее глазах. Женщине лет пятьдесят, она еще довольно симпатична: светлые волосы, полные губы, красивое лицо. На месте удаленной груди - длинный шрам полукругом, а вдоль него вытатуирована цветущая ветка. Весь вид ее излучает гордость: я жива, я могу еще любить и быть любимой. А это - след войны. Как у древних воинов, самое ценное украшение: я бросила вызов смерти, меня швырнули в пасть врагу, но я вернулась. И я еще на этом свете.

Изувеченные тела тоже выживают. Изувеченные изнутри. Изувеченные внешне. Сердце продолжает биться. Основные функции - исполняться. Без какой-то детали, даже без многих, очень многих, все равно можно прожить.

Я не одна в номере.
Есть еще мужчина. Он там, за этой закрытой дверью, к которой я прикасаюсь пальцем. Я слышу звуки его шагов в границах пространства, не позволяющего особенно разгуляться: от шкафа к кровати, от кровати к письменному столу, от стола до окна. Слышу шелест страниц книги в его руках. Сухой щелчок его зажигалки.

Я ничего не знаю о нем.

О тебе.

Мне неизвестны имя твоей матери, форма твоего члена, запах твоей кожи под одеждой, я не знаю, как ты занимаешься любовью, плохой ты человек, или хороший, что тебе нравится больше, горы или море, умеешь ли ты пользоваться столовыми приборами, знакомы ли тебе рыцарские манеры - открывать и закрывать дверцу автомобиля, входить в ресторан прежде женщины, наливать вино, держа бутылку за донышко и поворачивая запястье так, чтобы не пролить ни капли… я даже не знаю, что у тебя в маленьком черном рюкзачке, который ты всегда носишь с собой.

Этот мужчина – ты.

Вместо этой фразы я могла бы написать любую другую, но любая утратила бы смысл в виду очевидности главного: это ты.

В белой ванной, наполненной мягким светом, я готовлюсь исполнить ряд действий, судя по которым я с полным правом могу причислять себя к категории Женщин. Эти действия необходимы мне, как и каждой из нас, для поддержания в форме тела и для его улучшения. Я ухаживаю за своим телом с отвлеченной трезвостью, не имеющей ничего общего с нежностью или участием, а скорее похожей на опытность кондитера, который шприцем нагнетает крем в эклер, или, резко крутанув кистью, вываливает пудинг из формы на тарелку перед подачей его на стол. Я исследую каждый сантиметр своей кожи. Чищу зубы, особенно тщательно с внутренней стороны, проходясь щеткой даже по языку, предварительно высунув его и рассмотрев в зеркале. Выщипываю пинцетом несколько едва заметных волосков из бровей. Тщательно умываюсь, смазываю кремом все тело, дезодорирую подмышки, брызгаю пару капель духов в складки паха, прохожусь прозрачным лаком по ногтям на ногах и жду, когда он высохнет. Теперь мое тело в полном порядке: умащенное и накрашенное, словно труп в покойницкой. До этого были также: эпиляция ног, рук, подмышек, верхней губы и бровей, глицериновая маска на лицо, педикюр и маникюр, стрижка, душ, крем, создающий эффект загара. Даже без одной из перечисленных операций я не смогла бы дожить до сегодняшнего дня. Хотя прекрасно понимаю, также как и все остальные, что мужчины в наши дни не обращают на эти вещи практически никакого внимания. Ведь это только мы, женщины, смотрим на собственные тела взглядом мясника, будто расчленяя его мысленно на куски: лопатка-кострец-голень-грудинка-отбивная.
Последний раз оглядываю свое отражение в зеркале. Сердце сильно бьется в груди. Сейчас мне предстоит выйти из ванной и явить себя твоим глазам. Я должна постараться выглядеть непринужденной, не слишком нервной, но и не излишне уверенной в себе.

Прости меня, но я женщина.

В номере 411 немного вещей. Чемодан. Мой. Твой черный рюкзак. Одежда, которую мы сегодня носили, развешана в шкафу и на спинке стула.

Мы вдвоем.
Ты – мужчина.
Я – женщина.

Я впервые размышляю так. О других, кто был до тебя, я думала: парни. О себе перед ними я думала: девчонка.

У тебя светлые глаза. Очень красивого цвета. Как у мартовского неба, когда оно уже прозрачное, но еще холодное. Когда погода еще неустойчива и готова в любую минуту взорваться снегом. Они глаза голубые. И одновременно серые. Прозрачные. Порой они пугают меня. Они никогда не теплеют.

В номере 411 две сдвинутых вместе кровати. Простыни кремовые с фисташковыми полосами. Обои в той же гамме. На потолке лепнина бледно-зеленого цвета. Письменный стол. Большое зеркало. Окно, выходящее на площадь. Площадь огромна. По углам - сторожевые будки. Город Рим. В двух шагах от отеля - Пантеон.

Это город, куда приезжают исключительно по делам. Я в нем всегда теряюсь, несмотря на то, что мои маршруты обычно одни и те же. Я пробираюсь сквозь толпы туристов, не поднимая глаз, равнодушная к памятникам, к мифам, к Истории. Сажусь в такси и выхожу из такси, выхожу из трамваев, из автомобилей и других видов транспорта, позволяющих мне передвигаться по городу. Бреду по тротуарам, наталкиваюсь на людей, которые остановились поглазеть на витрины. Бегу из этого города, едва закончив дело, ради которого приезжала. Чересчур много туристов, слишком много памятников, невозможное количество мифов, через край Истории. Избыток шума и избыток солнца. И вот опять, в очередной раз, я несусь по улице Национале к вокзалу Термини[1], прижав сумку к груди и надеясь вскочить в первый же автобус, который довезет меня до экспресса "Евростар", а через два часа сорок пять минут я выйду из него в тишину безмятежной равнины, в туман, в жуткий холод или в удушливую жару того местечка, откуда я родом, которое терпеть не могу и с которым никак не могу расстаться.

Будь выбор за мной, я уж точно никогда не остановилась бы в гостинице, подобной этой, потому что люблю зелень деревьев и удаленность от центра, а здесь я, напротив, в центре города – в самом центре, если взглянуть на карту, – обложенная этим огромным городом, простирающимся вокруг меня в бесконечность, со своими почти тремя миллионами жителей и тысячами приезжих чужаков, автомобилями, трамваями, мопедами, дворцами, виллами, церквями, магазинами, проспектами, бульварами, подземными переходами, парками, маленькими площадями, большими площадями, лестницами, деревьями, газонами, железобетоном, стеклом, кирпичом, асфальтом, электропроводами, трубопроводами, канализационными трубами, крысами, мусором. Мне страшно. Я чувствую, как давит на меня все это бесконечное множество объектов, они движутся вокруг меня, кишат в подземелье, возносятся к небу, шуршат, скребутся, бренчат, лязгают, разъедают, разлагаются и шумят изо всех сил.

Только в стенах Пантеона можно найти спасение, в нем я чувствую себя в безопасности, словно оказываюсь в эпицентре циклона, именно в той точке, где противодействующие силы нейтрализуют друг друга до полного затухания.

Пантеон с его шестнадцатью серыми и красными колоннами величественного портика, вселяющего благоговейный страх. Восемь монолитов серого гранита и другие восемь красного египетского гранита, по четыре во втором и третьем ряду. На самом деле, разница цветов еле уловима, они кажутся абсолютно одинаковыми, и, вопреки пояснениям гидов, я всякий раз упрямо стараюсь убедить себя, что они ошибаются. Бывает только один момент, когда на колонны падает прямой свет, тогда можно увидеть, что одни из них чуть бледнее других.

А вот огромная бронзовая дверь, одна из трех древнейших дверей Рима, строгий и торжественный вход, несколько шагов - и я уже внутри храма. И так каждый раз: когда я вхожу в Пантеон, то моментально теряю дар речи. Поднимаю глаза и, щурясь от яркого света, льющегося сквозь круглое отверстие в потолке, смотрю на небо. Я в самом центре магического круга, стою, замерев и затаив дыхание, и вокруг меня исчезают туристы, исчезает все, и я ничего больше не слышу: ни шарканья их кроссовок, ни их голосов, не слышу криков детей и щелчков фотоаппаратов. Но и остальные словно застывают. Японцы, немцы, корейцы, французы, американцы, задрав головы, стоят, все как один, с разинутыми ртами, и их лица крестит ярко-белый луч света, который ослепляет и пугает их.

Не знаю, зачем я пишу тебе об этом. Об этом храме. Об этом памятнике. Об этом месте. Одном из тех напитанных энергией мест, которым мы неспособны – я-то уж точно знаю – найти правильное название, определение. Может быть, речь идет о красоте. Или о чистой в своей простоте эстетике. Или о гениальности, архитектурной и инженерной. Или, возможно, о любви, которая тоже похожа на храм, и я впервые нахожусь внутри. Стою прямо под ее циклопическим глазом, испускающим свет вселенной.

Пантеон с самого начала задумывался как святилище всех богов, и среди их сонма Венера и Марс были королем и королевой. Венера - она же Афродита, богиня Любви, появилась на свет в результате соития морских волн с упавшей в них оскопленной плотью Урана, от смешения крови и морской воды. Венера-Урания - покровительница садов, любви, плодородия, детей, виноградников, морского покоя и вожделения. Она была супругой колченогого Вулкана, но ее истинной любовью являлся Марс. Марс, или Арес в греческой мифологии, - бог войны, покровитель весны и юности. Две силы, противоречившие и дополнявшие друг друга: "Как в любви, так и в войне". От жарких объятий Венеры и Марса родилось пятеро детей, и в том есть некий смысл, если задуматься: пять детей - это столько же, сколько пальцев на руке или на ноге, или сколько чувств. Любовь, ее прямой антипод – Ненависть, а также Страх, Ужас и Гармония. Тебе не кажется, что именно то, что определяется этими понятиями, обусловливает и всю гамму отношений между мужчиной и женщиной?

Луна, уже немного ущербная, но все еще яркая, сияет на небе, прямо перед моим закрытым окном. Воображаю, как было бы здорово оказаться прямо сейчас, ночью, в полнейшем одиночестве в центре Пантеона, наконец-то затихшего, свободного от орд туристов. Стоять там, в темноте, точно под глазом храма, и глядеть на луну.

Впервые мы в комнате одни. До этого вместе мы только гуляли. Вокруг нас простирался город, перед нами – улицы, две реки. Но город был иным, твоим. Наши прогулки длились долго, а было их всего две. Два вечера. В целом, часов пять. Сейчас вокруг нас стены, и я охвачена таким чувством страха, что, возможно, предпочла бы, чтобы ты исчез. Немедленно и навсегда.

Уже шесть лет, как я занимаюсь любовью с одним и тем же мужчиной, говорю я тебе.

Это неправда. Но почти правда. Был еще один. Был и миновал. Теперь все иначе. Опять все иначе. В который раз иначе. Но сейчас особенно иначе.

Иначе, потому что прежде, чем узнать тебя, я узнала твои слова. Мы переписывались в течение двух месяцев.

Стоял декабрь, когда я впервые написала тебе. Хотя, возможно, то был конец ноября. Написала, и ты ответил. Ты находился где-то далеко. То ли убегал от кого-то, то ли искал что-то или кого-то, ты так мне ничего толком так и не объяснил. Твое первое письмо пришло на мой электронный адрес ранним утром. Я тоже готовилась к отъезду, мне предстояла командировка. Как обычно, я трусила: боялась самолета, одиночества, города, в котором никогда не бывала, незнакомых людей, с которыми мне придется общаться, ужинать, ездить. Но сейчас у меня появился ты, это электронное письмо, отпечатанное на листке бумаги. Незнакомый мне человек – ты – ответил. И говорил на одном языке со мной.

Я вообразила себе твое лицо раньше, чем увидела его. Вообразила твой голос, твой взгляд, твой член. Вообразила комнату. Не эту. Вообразила откупоренную бутылку, бокалы, руки в поисках сигареты, цвет глаз. Я нежно гладила страницы твоих писем, как будто это была твоя кожа. Я истязала эти страницы, покрывая их крестиками, звездочками, овалами, загибая их уголки. На некоторых остались следы моих слез. Пятна от вина. Пепел от сигарет. Я слишком много курю. Ты тоже, я прочла об этом в твоих письмах и убедилась позже, когда познакомилась с тобой.

Огромная луна висит над площадью. Сквозь закрытое окно ванной пробивается ее сияние. Мне не удается открыть окно шире, и я просовываю голову в щель между стеклом и косяком, встаю на цыпочки и чувствую, как мышцы напряглись, начиная от пяток и дальше, в икрах, бедрах и ягодицах. Внезапно потеплело внизу живота, словно его наполнили чем-то горячим. Это произошло от одной только мысли: ты – здесь, за закрытой дверью, может быть, стоишь у окна, рассматривая площадь, или лежишь на кровати и глядишь в потолок. Твое тело на простыне или под ней. Твое тело, которое я пока еще не знаю. Ты обнажен. Или одет.

Я обнимала тебя дважды. Это произошло в твоем городе. Впервые это случилось на вершине холма, в парке при церкви, белой и пышной, словно сливочное безе. Мы только что вышли из бара, где две пожилые элегантные женщины сидели по соседству и, не отрывая от нас глаз, мелким глоточками пили шоколад из чашек. Вероятно, им вспоминалась их юность, первые свидания с мужчинами, давно уже стершимися из памяти, и они искали повода для того, чтобы освежить эти образы. А может быть, причиной их любопытства стали наши довольно забавные лица: смущенные, напряженные, с раскрасневшимися от холода щеками. Мы пили кофе. В баре не разрешалось курить, и мы не знали, чем занять руки.

У тебя в кармане в этот вечер лежала книжка стихов Филиппа Ларкина, издание, отличавшееся от моего, с белой обложкой, содержавшей стихотворение, которое начинается так:
Man hands on misery to man.
"Страдание несет человек человеку".
А заканчивается двумя поразительными строчками:
Get out as early as you can,
and don 't have any kids yourself.

"Избавься от него, как можно раньше
и клятву дай не заводить детей".

С вершины холма, опершись на парапет широкой балюстрады, нависающей над городом, я рассматривала пейзаж, включавший виллы знаменитостей, на которые ты указывал мне, поводя рукой. Я наблюдала увядшую зелень деревьев, виды которых не могла распознать, раскинутые по склону дома, выделявшиеся красным и белым на фоне зеленого, их кованные оконные решетки, опущенные жалюзи, закрытые ставни: безмолвный город живых мертвецов. Я видела тусклый небосвод, подернутый дымкой, и думала, что этот город слишком уж похож на тебя, что он, как и ты, спокоен и деликатен, но одновременно загадочен и, не исключено, таит в себе скрытый до поры до времени буйный нрав.

Когда мы покинули бар, я пошла впереди, затем резко обернулась и неожиданно поцеловала тебя. Ты не отстранился, но и не ответил мне тем же. Мне показалось, что ты смутился, и я почувствовала себя очень маленькой и очень глупой. Но отважной. В эту минуту я ни за что на свете не позволила бы тебе сбежать от меня. Ничто не помешало бы мне сделать это. Если бы ты меня попросил, я бы легла с тобой в постель немедленно. Даже если бы ты меня только коснулся, я отдалась бы тебе прямо здесь, в этом парке, в этот ужасно холодный день.

Февраль.
Десять дней спустя.
Я лишь обняла тебя. Вновь обняла, на вокзале, прежде чем подняться в вагон, который должен был перенести меня в мою жизнь, далекую от тебя. Мы были одеты в пальто, свитера, майки. Все эти слои одежды не помешали мне ощутить твое тело, худое, но такое мускулистое. Никакого другого знания не осталось во мне. О твоей коже, например. О ее мягкости и упругости, ее тепле и запахе.

Мне неизвестно, как другие женщины выбирают мужчин. Я не знаю, как они решают, что этот вот - тот самый, а этот – не тот. У некоторых выбор основывается на ясном и простом эстетическом признаке: красив или нет. У кого-то - на симпатии: нравится – не нравится. От многих девушек и многих женщин я слышала такое суждение о мужчине: он заставляет меня смеяться. Я так и не смогла понять, что хорошего в мужчине, который заставляет тебя постоянно смеяться. Как же они смогут в дальнейшем, после того как отсмеются, найти трагическую ноту, которая лежит в основании любви. Но каждая женщина иная, как и каждый мужчина. Мне тоже нравится смеяться. Потом.

Лично я всегда выбирала мужчин по их членам. Член должен быть правильным. Правильного размера, правильной формы, правильной твердости. Мужчины должны уметь заниматься любовью. Должны быть выносливы и не зацикливаться на предварительных эротических играх, которые мне никогда не нравились. Бессмысленная эквилибристика словами, как правило, лишь сбивает с толку. Я говорю тебе правду. Голую, неприятную, грубую правду. Меня всегда изумляло, когда мужчины, с которыми у меня были романы, и которых я бросала, потому что они не обладали необходимыми качествами, вдруг находили себе других женщин и были вполне счастливы рядом с ними. Я смотрела на них, на этих женщин, и пыталась разгадать их тайну, определить, какую же струну в их телах или головах заставил зазвучать мужчина, который в моих глазах выглядел столь убогим и ничтожным.

Когда я влюбилась впервые, мне было шестнадцать лет. Я ничего не знала в шестнадцать лет. И вот, когда впервые мой друг сунул мне его в рот, я подумала что задохнусь. От радости. От ужаса. От удовольствия. В моем друге боролись взаимоисключающие и чередующиеся порывы: нежность и жестокость, желание и отвращение. В этом он был очень похож на меня, и вероятно, поэтому не мог меня полюбить.

Позже я решила, что всех своих будущих мужчин буду держать при себе только в качестве рабов. Главное, чтобы они были мощными машинами, готовыми соответствовать моим потребностям. И, по возможности, пустыми. Безукоризненными емкостями, которые я заполняла бы своими словами, своими фантазиями, своими поступками, на которые они не способны и которым я их научу.
Чтобы никто не заставил меня больше страдать.
И все было именно так.
Мне нравились разные мужчины, я проводила с ними много времени – ведь я из тех женщин, что не могут долго обходиться без мужчин, это я поняла довольно рано, – я занималась с ними любовью, путешествовала, делила многое, но никогда никого из них не любила и никогда не заблуждалась по поводу отсутствия любви. Ее в моей жизни отныне не существовало. Я познала ее и утратила навсегда. Теперь я не позволила бы ничему и никому залезть глубоко в мою душу. Моя рана быстро зажила, но остался ужасный шрам, тянувшийся внутри меня от головы до ступней. Я была куклой, залатанной изнутри. Никто никогда не видел моей раны. Никто никогда ее даже не коснулся.

Все эти слова, которые я только что написала, - истинная правда, и в то же самое время - ложь: любовь умеет менять облик, убеждать тебя, что она нечто другое. Она проявляет себя годы спустя, когда ты вспоминаешь поступки, которые считала незначительными, слезы, которые казались тебе неискренними, выражения лица, которые, как ты полагала, стерлись в памяти.

В эту минуту я, придерживая рукой зеркальную дверь, изучаю собственное отражение. Я замечаю маленькую морщинку между бровями, вижу сжатые губы, костлявые коленки, торчащие из-под платка, завязанного узлом на бедрах.
Мое время истекло.
Я должна выйти.
Войти.

Это самый кошмарный момент всякого любовного свидания. Длится ли оно одну ночь или годы, начало всегда пугает. Это момент, из которого проистекает все остальное, все, что должно случиться дальше, первый шаг в познании друг друга. Ведь пока ничего не известно. Избавиться от одежд, прикоснуться друг к другу. Затаив дыхание, приготовиться к любой возможности: получить наслаждение, ощутить отвращение, или, того хуже, разочарование.

Я вхожу в комнату. Все лампы потушены, единственная освещенная зона – молочно-белый квадрат на ковре, образованный лунным светом, проникающим через окно. В центре этого пятна света сидишь ты, в белом гостиничном халате, с сигаретой во рту.

Перед этим закрытым окном, непосредственно в центре светового квадрата, нарисованного луной на бледно-желтом ковре комнаты, мы сидим напротив друг друга. Тянем джин-тоник и курим, в полнейшей тишине.

Я гляжу на твои руки. Красивые, гладкие, с ухоженными ногтями – я еще не ведаю о твоей одержимости щипчиками для ногтей, в ящике стола моего дома валяются одни такие, вместе с бесчисленным количеством красно-зелено-черных бумажек для самокруток марки Оттоман, время от времени они выпадают из журнала или книги, либо обнаруживаются под ворохом не разобранной почты.
Кольцо, которое ты носишь на указательном пальце правой руки, прежде принадлежало твоему отцу.
Твой отец умер.
Всякий раз, отправляясь в поездку, ты надеваешь это кольцо, потому что оно хранит тебя.
Ты как-то рассказывал, как однажды в полном одиночестве ехал на мотоцикле и, увидев лес, рискнул забраться в него, в самую чащу. Что-то ты там надеялся отыскать, может быть, озеро, я сейчас не помню. Ты оставил мотоцикл на краю леса и пошел пешком. Озеро, если о нем шла речь, спокойно сверкало у твоих ног. Внезапно панорама распахнулась и тебе показалось, лес опрокинулся в озеро. Созерцая эту картину, ты достал из кармана куртки табак, бумагу для самокрутки, спички и безмятежно закурил. Затем двинулся назад и на полпути обнаружил, что на пальце правой руки кольца больше нет. Ты расстроился, повернул обратно, осматривая каждый камень на земле, каждый торчащий корень, каждый звериный след. Посреди тропинки ты вдруг увидел птицу. Окоченевший трупик, которого, пройдя здесь раньше, даже не заметил. Мертвая птица. Ты перевернул ее носком башмака, чтобы убедиться, что она действительно мертва, а не ранена. Под затвердевшим трупом голубя блеснуло кольцо твоего отца. В какой-то момент, в увертюре любовной истории, которая длится немного дольше одной ночи, начинают рассказывать о своих отцах, о матерях, о братьях и сестрах. Так случается всегда. Это неизбежно. Затем приходит пора фотографий, пристально исследуемых в поиске мельчайших деталей: здесь похож, а здесь нет, здесь особенный разрез глаз, здесь складка в уголке рта. Семейные черты. Дедушки с бабушками, предки до энного колена, до которого есть возможность добраться. Склонившись над выцветшими фотографиями, влюбленные стараются почувствовать время. Прошедшее время – очень давно прошедшее время – время другого человека. Темное ничто, где произошло зарождение этого загадочного, сидящего рядом с тобой человеческого существа, к которому ты испытываешь непонятное, пронзительное и противоречивое чувство, по привычке – так уж мы приучены – называемое любовью. Эти выцветшие лица, эти забавные позы, выражения лиц, характерные для портретов, существовали до него, или до нее. Длинная цепочка почивших родственников, в жилах которых текла одна кровь. И вопросы, которые задают все влюбленные: а кто был тот сумасшедший в семье, а тот странный тип, а тот не такой как все, а тот на которого, или на которую ты похож, или похожа?

Я проглатываю последние капли джин-тоника, рассматриваю на просвет липкое донышко бокала и думаю, что на сей раз мне не хочется задавать никаких вопросов: мы вдвоем. Мужчина и женщина, закрывшиеся в комнате, чужой для них, в чужом для них городе. Нас двое, не знающих ничего друг о друге, и не имеющих между собой ничего общего. Мы свободны. И может случиться все, что угодно.

Это начало истории.

Однажды такое уже было.

Но та история не из тех, какие можно рассказать. Это история, которая еще не случилась.

Поэтому я возвращаюсь к началу.

В темноте мне не удается прочесть выражение твоих глаз, я различаю только белизну твоего халата. И думаю о том, что ты можешь сделать мне очень плохо. И одновременно, что ты можешь мне сделать очень хорошо. И еще, думаю я, что ты можешь сделать, что ты должен сделать в эту минуту - так это взять меня.

Возьми меня. Я достаточно искусна. Я могу быть всем, что ты пожелаешь.

Таковы мои мысли, но я не произнесла их вслух, продолжая курить сигарету, кутаясь в белый халат на голом теле, в ожидании твоего знака, движения, слова.

И это случилось.
Знак, движение, слово.
Если бы я тебя не любил, сказал ты мне, я бы тебя уже трахал вовсю.
Ты сказал мне это на ухо, в то время как меня трясло, и я не знала, что делать, двигаться или замереть в неподвижности, зажмуриться или открыть глаза нараспашку, говорить что-нибудь или сидеть молча.

Если бы я тебя не любил.

Любовь.

В том-то и дело.

Час назад крутящаяся дверь внесла меня в холл этой гостиницы, где ты уже ждал. Я опоздала, была огорчена этим, как и своим чрезмерным макияжем, который, наверняка, меня старил. Я пробежала глазами по золоченым зеркалам, покрывавшим стены, и улыбнулась этой незнакомке с блестящими глазами, приготовившейся склонить шею на плаху палача. Именно этот образ возник мгновенно передо мной в ту секунду, когда ты спросил: хочешь, чтобы я остался? Я уселась рядом с тобой. Кажется, я тебе не ответила, я просто смотрела на тебя и молчала. И улыбалась. Тряхнула головой, отбрасывая волосы назад. Когда ты передал мне ключи от номера, я сжала в пальцах тяжелую латунную табличку с цифрами - 411.

В номере отеля в самом центре Рима, рядом с древним Пантеоном, обнаженная женщина рассматривает свое отражение в зеркале. Словно Шехерезада из "Тысячи и одной ночи", она начинает свое повествование. Она рассказывает историю любви. Своей любви к мужчине. Ее память воскрешает события во всех деталях: рождение страсти, восторг самоотречения, готовность посвятить себя ему целиком, встреча с безразличием, жестокостью, разочарованием и неприязнью. Повествование, подобное исповеди. Бесстрастное и объективное, словно геометрия, и загадочное, словно шедевр древнего архитектора. Симона Винчи живет в провинции Болонья. Ее первая книга "О детях ничего не известно" (Einaudi Stile libero, 1997) явилась литературным событием года и была переведена во многих странах. То же издательство опубликовало сборник рассказов "Любовь во всех смыслах" (Stile libero, 1999), роман "Как первая из матерей" (Supercoralli, 2003) и повесть Brother and Sister (Stile libero, 2004). Писательница курировала антологию бестселлеров "Ребята, которых ты должен был бы знать" (2004). Перевод с итальянского В. Николаев.