Командовать парадом буду я!: Роман

Глава 1

УКРАИНСКИЙ БОРЩ

Командовать парадом буду яВадим сидел в своей комнате и долбил историю. "Своей" комната стала совсем недавно, после смерти тети Мутки. До этого в "трешке" хрущевской пятиэтажки мама с папой за­нимали одну комнату, Вадим с бабушкой Эльзой — вторую, а в самой большой царствовали цветочные горшки и их хо­зяйка Мутка.

В какой-то мере это было справедливо, ведь Мутка до об­мена имела две комнаты в коммуналке на "Динамо", а семья Осиповых — одну комнату, правда, целых 27 метров и на Ар­бате.

Вообще, надо сказать, когда Михаил Леонидович в 1966 году пришел в городское бюро обмена со своим вариантом, на него посмотрели как на сумасшедшего. Он просил сме­нять комнату на Арбате и две комнаты на

"Динамо" на трех­комнатную квартиру! Ну не наглость ли?! Илона в принци­пе была против этой затеи. Нет, она, конечно, хотела жить в человеческих условиях, но трехкомнатная квартира — это откровенно нескромно. И друзья могут позавидовать и обидеться, и, хуже того, мало что случится — придут и скажут: "Буржуазные замашки!"

Михаил Леонидович успокаивал: на пятерых по нормам полагается до 60 метров — по 12 на нос. Илона не усту­пала — это теория. Ведь в очередь на улучшение жилищ­ных условий ставят, если на человека меньше 5 метров, даже в кооператив за свои деньги можно вступать, только если меньше 8. Значит, норма, в смысле не по закону, а по мнению власти, где-то не больше 9—10 метров. Больше — опасно.

В бюро обмена на эту тему заморачиваться не стали. Там просто решили, что стоящий перед ними товарищ, хоть и со­лидный с виду, но немного "того". На что он рассчитывает? "Трешку" выменивали за двухкомнатную и комнату. Но ни­как не за две площади в коммуналках.

Михаил же Леонидович твердо стоял на своем — прими­те документы, и точка! Он-то знал, юрист все-таки, что бумажка должна быть. Нет бумажки — нет вопроса. Есть бу­мажка — надо с ней что-то делать.

И ведь оказался прав! Через неделю позвонили из бюро обмена и сказали — есть вариант. Оказалось, что там выст­раивали цепочку 16-кратного обмена и нужны были квадрат­ные метры. Неважно где. Вот вариант Осиповых и сработал. Они-то имели 27 плюс 32, то есть 59 метров, а трехкомнат­ная квартира, задействованная в цепочке, была всего 48. Та­ким образом, бюро обмена оставляло себе 11 метров.

Дальше Вадим уже не вникал. Не только во времена об­мена, а случилось это в его третьем классе, но и сегодня, когда свеженький аттестат об окончании школы лег в папи­ну железную шкатулку с важнейшими семейными докумен­тами.

Помнил только, что в последний момент Мутка, как дав­но прозвал ее Михаил Леонидович, вдруг меняться отказалась. Кто ее накрутил, так и осталось тайной, но факт тот, что согласилась она после долгих уговоров. И только при условии, что займет самую большую комнату. У нее цветов, видите ли, много.

Вот и прожил Вадим до 9 класса в одной комнате с ба­бушкой Эльзой. Хорошо еще, что Мутка по утрам спала ча­сов до 10—11 и все успевали воспользоваться удобствами со­вмещенного санузла до ее пробуждения. Она-то туда забира­лась на полчаса минимум.

Первым умываться шел Вадим — в школу надо было по­спеть к половине девятого, на метро — двадцать минут, плюс дойти. Ну, и сорок минут на сборы. Получалось — в 7 вста­вать. Родители уходили на работу получасом позже. После них шла принимать свой холодный душ бабушка Эльза. У Ва­дима в голове не укладывалось — это ж надо, с самых гим­назических времен, каждое утро, даже во время войны, она то ли обливалась, то ли обтиралась ледяной водой. Иногда смотрел на нее и поражался — 75 лет, а спина прямая, как у балерины. Может, от холода?..

Мутка, хотя и была врачом, на такие подвиги не шла. Со­глашалась, что надо бы, Эльзу хвалила, но сама ленилась.

Она вообще была тетка неприятная. Но ей все прощалось по одной причине. Когда Михаилу Леонидовичу еще 14 не испол­нилось, его родителей арестовали. Шел 1936 год. Мутка, его тетка по отцовской линии, последствий для себя не испугалась и забрала Мишу в свой дом. Хотя муж ее был категорически против. Михаил Леонидович так трусости той ему никогда и не простил. Именно поэтому после его смерти и зашла речь об обмене. Михаил Леонидович не улучшения жилищных условий страждал, а долг перед Муткой выполнял. Она его взяла к себе, когда он один остался? Теперь его очередь!

По крайней мере, Вадиму именно так все объяснили. Мо­жет, из воспитательных соображений, а может, и вправду так оно и было.

Однако смерти Мутки никто не желал и не ждал. Прав­да, и переживать особо, когда она умерла, не переживали. Все-таки возраст почтенный — за 80. Вадим, если честно, только после похорон сообразил, что у него теперь будет своя комната. А Эльза расстроилась — ей хорошо жилось с Вади­мом, она ведь его, фактически, вырастила. Родители, как и все, работали. До недавнего времени по 6 дней в неделю, и только последние несколько лет, когда суббота стала выход­ным, смогли какое-то время уделять сыну. А так — все на ней: и хозяйство, и внук.

...Вадим дошел до раздела "Гражданская война" и сразу вспомнил семейную историю, которая для него стала конк­ретной иллюстрацией школьной программы по истории. Одно дело слышать "брат пошел на брата", а другое — точ­но знать, кто эти "братья" были...

Случился этот эпизод несколько лет назад. За столом на тесной терраске дачи в Кратово собралась почти традиционная компания. Родители Вадима Осипова, его бабушка Эльза — мамина мама, бабушка Аня — папина мама, та, которую в 36-м посадили, и Елена Осиповна — хозяйка дачи. "Почти традиционная", потому что бабушка Аня жила отдельно от семьи сына и весьма редко приезжала к ним в гости. Елена Осиповна давно уже похоронила мужа, профессора-химика, кавалера ордена Ленина, баловня совет­ской власти, похоронила дочь, съездившую с делегацией в Африку и заболевшую там экзотической болезнью, от кото­рой у нас лечить не умели. Теперь она жила на даче, а ее двадцатилетний внук в выходные наведывался на природу выпить с друзьями. Вообще, ситуация была любопытная — Осиповы снимали дачу за совсем не маленькую по меркам зарплаты Вадимовых родителей плату и все лето кормили хозяйку, поскольку денег на еду ей не хватало. Вся пенсия за ее заслуженного мужа и ее грошовая собственная полностью откладывались для внука, и с сентября по май она жила впроголодь. Зато летом — отъедалась. Самое забавное для дачников заключалось в том, что она наивно подворовывала их продукты, чтобы сохранить на выходные, когда ее Са­шенька приедет. Мальчику и его друзьям нужна хорошая за­куска - Бабушка Эльза прекрасно готовила. Она никогда не ра­ботала, поэтому домашнее хозяйство стало для нее и привычным занятием, и средством самовыражения. Лишь по­взрослев, Вадим начал осознавать, какая редкая ей выпала судьба. Его прадед, тайный советник Его Императорского Величества, был попечителем учебных заведений Балтии. Немец, потомок тевтонских рыцарей, разумеется, дворя­нин. Эльзу, когда ей исполнилось двадцать, отправили с компаньонкой из родной Риги на отдых в Крым. Но слу­чилась война — шел 1914 год, — и вернуться к родите­лям оказалось затруднительно. Красавица она была не­обыкновенная, от кавалеров приходилось отбиваться. Осо­бенно усердствовали офицеры, приезжавшие в Крым на лечение после ранений. Семейная легенда гласила, что из-за бабушки Эльзы дважды стрелялись на дуэли. В конце 1916 года она вышла замуж за офицера, который из рев­ности, возможно не совсем безосновательной, через год повесился.

Вадим всегда с интересом слушал истории из ее удиви­тельной жизни. Но не менее занимала его и судьба другой бабушки — Анны.

Его прадед с этой стороны — процветающий харьковский адвокат. Все его предки — 13 поколений — раввины. Легко пофантазировать, какие морально-нравственные наставления Анна получала в детстве. Закономерным результатом всего этого стало ее вступление в РКП(б) уже в шестнадцать лет, что, соответственно, произошло в том же 1916-м. Полиция ее схватила на какой-то маевке, но отец ее выкупил, дав нужному человеку взятку, а затем выгнал из дома.

Так вот, бабушка Эльза прекрасно готовила. А отец Вади­ма очень любил ее подкалывать.

Надо сказать, что чувство юмора у него было получше, чем у бабушки Эльзы, а другого способа сводить счеты с любимой тещей он не признавал. Сейчас, став, наконец, обла­дателем собственной комнаты, Вадим понял, что для отца, вынужденного жить в течение многих лет не просто рядом с тешей, но вместе с нею в одной комнате, перегороженной занавеской (вчетвером, считая жену и сына), — это был еще гуманный способ... Разговор начал отец:

— Да, теща, хорошо вы готовите. Но украинский борщ не ваше коронное блюдо!

— Почему это? Я прекрасно знаю, как готовить ук­ раинский борщ. Я училась этому у моей украинской кухарки!

— Впервые слышу, чтобы дамы чему-то учились у своих кухарок!

— Уж точно не управлять государством, тогда бы не было революции, — решил блеснуть остроумием и самый младший участник застолья.

— Не смешно! — оборвала внука бабушка Аня. — Я дол­ жна согласиться с Мишей, действительно, Эльза Георгиевна, украинский борщ — он совершенно другой.

Здесь необходимо пояснение. Бабушка Аня, родившая­ся, выросшая и до 1932 года прожившая на Украине, искренне полагала себя украинкой и даже любила "спiвати украпнскi пicнi". Важно и другое обстоятельство — поскольку она с юности жила не под своей настоящей фамилией, а под партийной кличкой Искра, полученной в честь первой марксистской газеты и вписанной в паспорт в качестве фамилии, признавать принадлежность к еврей­скому народу необходимости не было. Равно как и потреб­ности — будучи правоверной большевичкой, Анна остава­лась убежденной интернационалисткой, не придавая наци­ональности друзей и врагов ни малейшего значения. Она даже Эльзе прощала ее однокровность с фашистскими зах­ватчиками.

Зато Анна придавала значение партийному стажу. Рассказ о том, кого и где она встретила, звучал так:

— Была Зверева, член партии с двадцать второго, и по­ знакомила меня с Петровым, членом партии с сорок первого. Не очень убедительно выступал Смирнов. Ну, это и понятно, у него партийный стаж всего-то пятнадцать лет. А вот Николаев уже в маразме, хотя и в партии с восемнад­ цатого.

Анна искренне не понимала, насколько смешно это зву­чало. Особенно про Николаева. Сама-то она состояла в партии на два года дольше.

Правда, с некоторых пор, бывая в доме сына, Анна ста­ралась сдерживать свой учетно-кадровый подход.

Как-то Михаил сам начал в разговоре с матерью уточнять партийный стаж персонажей. Речь шла о новом спектакле во МХАТе. Бабушка Аня, вдова писателя, считала себя челове­ком культурным и потому театральные премьеры посещала регулярно. Благо получала билеты в райкоме КПСС на пра­вах старой большевички.

Так вот, она рассказывала про спектакль, а сын при упо­минании фамилии актера уточнял:

— Член партии с какого года?

На третий раз Михаил услышал фирменную материнскую фразу, которую та произносила, как только иссякали аргументы:

— Ай, ты — дурак!

Однако ссылаться на партийный стаж впредь остерегалась.

Глядя на бабушку Анну, Вадим почти реально представлял, каким был Николай Островский. Ее вера в правильность и победоносность коммунистического дела оставалась несгиба­емой. И это при том, что ее мужа (деда Вадима) расстреляли в 1936 году, обвинив в организации антисоветского заго­вора. Участниками этого мероприятия, согласно приговору тройки, были Шолохов, Серафимович, Фадеев и другие не менее известные писатели. Дед Вадима был создателем "Ли­тературной газеты" и ее первым главным редактором. Соот­ветственно, дружил с ними всеми и был для этих молодых писателей непререкаемым авторитетом. Из деда, разумеется, выбили показания на них на всех, и советская литература понесла бы невосполнимую утрату, не скажи Сталин знаме­нитое: "Других писателей у меня нет". Но дед Вадима этих слов не услышал...

Сама же Анна в 1936 году служила замом прокурора Москвы и работала под началом Вышинского. Ее тоже арестовали и посадили в Бутырку. Но первые дни не били, поскольку все-таки побаивались: всего несколько дней на­зад она была прокурором, надзирающим за соблюдением социалистической законности на предварительном след­ствии.

Вышинский же, прекрасно понимая, чем лично ему гро­зит выбивание из Анны показаний, сделал все, чтобы дело закрыли, а ее, как жену "врага народа", выслали на 101-й ки­лометр. Там она и прожила до XX съезда.

Вера Анны в праведность советской власти поколеба­лась лишь однажды. Когда она, сидя в очереди к врачу в поликлинике старых большевиков, оказалась рядом со сле­дователем, который ее допрашивал в 36-ом. Ладно бы только ее, но ведь и мужа! У нее не сразу уложилось в мозгу, что они теперь оба старые большевики, заслужен­ные деятели партийно-советского строительства и имеют одинаковые льготы. С этой мыслью Анну примирило то, что, оказывается, и самого следователя посалили как вра­га народа в 38-ом.

После случайной встречи они подружились, частенько ез­дили друг к другу в гости и даже выходили в театр. Само собой — на 7 Ноября обменивались поздравлениями с общим праздником...

— А я утверждаю, что это и есть настоящий украинский борщ! Возможно, с учетом крымских особенностей, но украинский! — не сдавалась бабушка Эльза.

— Ну, вообще-то, Крым — это Россия, а не Украина. Если бы не Никита с его волюнтаристскими заскоками, то ваш борщ мы бы называли русским, — сказал отец Вадима и ехидно посмотрел на свою матушку.

Трогать имя Хрушева при бабушке Ане было нельзя. Даже после осуждения его деятельности очередным партийным съездом этот человек для бабушки-коммунистки оставался идолом. И понятно. Ведь при нем восстановили доброе имя ее и мужа.

Вадим знал эту историю в подробностях.

После XX съезда бабушка Анна, воспользовавшись ста­рым знакомством с тогдашним Генеральным прокурором СССР Руденко {в начале 30-х тот был ее подчиненным), пришла на прием и попросила показать уголовное дело мужа.

Руденко кому-то позвонил, и, пока они пили чай с ба­ранками и вспоминали былое, дело доставили. Бабушка Анна, человек искренний и бесстрашный, не попросила, а потребовала, чтобы Руденко дал ей почитать дело. Руденко попробовал возразить, что, мол, гриф "секретно" с дела не снят.

Тут ему пришлось вспомнить нрав бывшей началь­ницы.

Не выходя из кабинета Руденко, Анна просмотрела дело. Ей, бывшему прокурору, ничего не стоило моментально най­ти два важнейших документа (руки-то помнят!): донос одного из писателей, которого и самого расстреляли в тридцать седь­мом, так что теперь его показаниям доверия не было ника­кого, и показания мужа, где он признавался во всех грехах и, главное, перечислял фамилии вовлеченных им заговорщи­ков.

Вадимова бабушка, ни слова не говоря, подошла к теле­фонному столику Руденко, взяла трубку вертушки и попро­сила оператора соединить ее с Александром Фадеевым, пред­седателем Союза Писателей СССР, членом ЦК КПСС, лау­реатом Ленинской и нескольких Государственных премий.

Ей повезло. Фадеев не только был на рабочем месте, но и трезв.

— Здравствуй, Саша! Это Искра. Звоню тебе из кабинета Руденко.

— Кто, простите?

— Искра. Забыл? Ты дневал и ночевал у нас в доме. Я вдо­ ва твоего учителя Леонида...

— Да, конечно! Здравствуйте, Анна Яковлевна.

— Так вот, Саша. У меня в руках дело Леонида. Тут есть его показания, что он тебя в числе других вовлек в антисо­ ветский заговор. По этим показаниям его и осудили. Руденко меня спрашивает, это — правда, или Леонида, может, били? Что мне ответить?

— Анна Яковлевна, спасибо, что предупредили. Не уходи­ те от Руденко минут пять. Я перезвоню.

Бабушка Аня положила трубку и посмотрела на Генераль­ного прокурора. Тот улыбался, причмокивал от удовольствия. Видимо, представлял состояние Фадеева в этот момент.

Через пять минут Руденко позвонил Хрущев. А еще че­рез десять дней мужа бабушки Ани полностью реабилитировали...

— Ай, Миша, ты — дурак! Хрущев все сделал правильно! Зачем нужна эта чересполосица в единой социалистической державе?! — вскинулась бабушка Аня на сына.

Почувствовав во вражеском стане замешательство, бабуш­ка Эльза, благодарно посмотрев на зятя, усилила наступа­тельный порыв.

— Кстати, на самом деле украинский борщ я училась го­ товить не в Крыму, там у меня не было необходимости под­ ходить к плите, а в Харькове, в восемнадцатом году.

— Подождите, подождите, Эльза Георгиевна! — встрепе­ нулась бабушка Аня. — Но в 1918 году в Харькове были бе­лые!!!

Убийственность этого аргумента не вызывала у бабушки-старобольшевички сомнений.

Бабушка Эльза не успела ответить. Ее зять встрял с оче­редной репликой:

— Еще бы! Будучи любовницей генерала Врангеля, стоять у плиты было бы совсем непристойно!

— Во-первых, Миша, я была не любовницей, а люби­ мой женщиной. Вам этого не понять, в советские време­ на о таких красивых и благородных отношениях не слы­ шали. А во-вторых, Анна Яковлевна, где же еще можно было научиться варить настоящий украинский борщ, если не при белых?

Бабушка Аня набрала в рот воздух, чтобы что-то ответить, но, задержав дыхание на несколько секунд, выдохнула, ни- чего не сказав. Потом набрала воздух еще раз и опять, не найдя подходящих моменту выражений, выдохнула вхолос­тую.

— Как же я мог... Мой отец — один из первых советских писателей, строитель, можно сказать, метода соцреализма в литературе, моя мать — замначальника ЧК Украины, как же я мог жениться на дочери любимой женщины Врангеля! — подлил масла в огонь отец Вадима.

Умиротворение, как и всегда, внесла мать Вадима:

— Слава богу, что они в те годы не встретились. А то либо Миша, либо я на свет точно не появились бы. И Вадюши не было бы!

Тут все ласково посмотрели на Вадима. Именно внуки примиряют мировоззрения старших поколений.

— А мой отец был попом, — вдруг сообщила Елена Осиповна. — Я об этом никому не рассказывала. Кроме Тиши.

Она умолкла и поджала губы. То ли вспоминала отца, застреленного большевиками, то ли мужа, ими обласканного.

Наглый, грамотный, чрезвычайно самоуверенный, однако с мозгами. Стариков не уважает, но перед "Золотой пятеркой" заискивает. Говорят, с фантазией, иногда придумывает и впрямь интересные трюки. Невероятно амбициозен. Так говорят о главном герое Вадиме Осипове - молодом юристе. Каждая глава романа - этап жизни Вадима. Поступление в институт - первый контракт с отцом, первое место работы - начало юридической карьеры, женитьба - победа над соперниками, каждое судебное дело - дуэль. Адвокат всегда - один против всех. Выигранный процесс - это сложнейшая интеллектуальная схема поведения, скрупулезная проработка документов, умение разговорить свидетелей и вытащить из них информацию, необходимую для защиты клиента. От процесса к процессу Вадим развивается и мужает, познает жизнь, иногда расставаясь с иллюзиями, иногда проникаясь сомнениями, но, никогда не теряя надежды.