Завещание Шерлока Холмса

Памяти Джереми Бретта

1

Я сидел у камина в маленькой квартирке на Бейкер-стрит, терзаемый безграничной меланхолией. Рядом стояло кресло Шерлока Холмса – оно опустело навеки. Нависшие над Лондоном густые, тяжелые облака придавали городу унылый вид. Приглушенные звуки улицы казались такими же мрачными, как звуки похоронной процессии. Я остался один. Меня одолевали воспоминания, и я готов был расплакаться.
Ужасная новость стала известна ночью. Каждая газета спешила отдать дань уважения моему товарищу. Сиюминутные знаменитости, воспользовавшись всеобщей горячкой, вспоминали о былых встречах с гениальным детективом и чуть ли не причисляли себя к его самым близким людям. Химики, криминалисты, ученые воспевали его талант и твердили о неоценимом вкладе вдохновенного самоучки в развитие самых разных областей науки. Никогда за всю свою жизнь Шерлок Холмс не удостаивался таких похвал. Он умер, так и не узнав, что у него столько друзей.
Но я, доктор Джон Х. Ватсон, знал наверняка: в действительности лишь немногие могут похвастать тем, что были с ним по-настоящему близки. Скольких верных друзей ему не хватало? Рассчитывать на помощь и поддержку своей семьи ему почти не приходилось. Я знал лишь его брата, Майкрофта. Этот человек, казалось, так же был лишен сантиментов и человеческого тепла, как и мой несчастный друг.
По городу поползли слухи о причине его смерти. Одни полагали, что он умер за рабочим столом, как настоящий мученик науки. Другие были уверены, что всему причиной наркотики.
Пресса вдохновилась этим событием и придумывала все новые невероятные сценарии. Воображению журналистов не было предела. Так, стало известно из достоверного источника, что Шерлок Холмс, тестируя изобретенный им состав, погиб в ванной, наполненной соляной кислотой. Были и менее страшные версии: скончался от укуса пчелы, в пылу своего любимого занятия; собирая вишни, упал с лестницы и разбил затылок; задохнулся, проглотив рыбную косточку. В журнале для молодых девиц появилось сообщение о том, что Холмс, несмотря на свой возраст, скончался от несчастной любви; а один журнал опубликовал сенсационную новость, что он умер от сердечного приступа, узнав, что профессор Мориарти – его сводный брат. Наконец, оптимисты уверяли, что он все еще жив. Действительно, опознание тела Холмса нельзя было назвать безоговорочным. А именно: в глубине подвала его дома в наполненной кислотой ванной было обнаружено нечто желатинообразное. Это нечто лишь весьма отдаленно напоминало человеческое существо.
Но и этого журналистам показалось мало, и они поставили под сомнение мои мемуары! Одна ежедневная газета, которая не могла похвастать широким кругом читателей, утверждала, что Шерлока Холмса никогда не существовало и что его смерть (как и жизнь) – плод неисчерпаемой фантазии его так называемого биографа. У нее даже нашлись тому доказательства. Другая газета хотя и признавала, что Шерлок Холмс – не миф, но ставила мне в упрек то, что я якобы скрыл от общественности его многочисленные неудачи. В действительности же мой друг исключительно редко терпел поражения, и я рассказывал о них так же откровенно, как и о его успехах.
Все это было на моей совести. Я всегда старался одинаково достоверно излагать подробности всех приключений моего знаменитого друга. За одним исключением, однако. Холмс запретил мне публиковать серию мрачных дел, которые я собрал в сборнике под условным названием «Ужас над Лондоном». Мой друг попросил у меня разрешения забрать эти заметки, чтобы внести в них некоторые подробности. Я, разумеется, выполнил его просьбу, которую счел вполне правомерной, но с тех пор больше никогда не видел своего сочинения. За исключением этой детали ничто не мешает мне считать себя официальным и исчерпывающим биографом знаменитого Шерлока Холмса.
Что касается его смерти, то в ней я не видел ничего загадочного. Было совершенно ясно: Шерлок умер от скуки. Оставив свою интересную профессию много лет назад, мой товарищ жил в полном уединении в загородном доме, изредка выбираясь за его пределы. Состояние его здоровья действительно вызывало опасения, и, несмотря на мои регулярные предупреждения, он продолжал принимать наркотики. За все время его уединенного существования я лишь однажды навестил его, спустя несколько лет после нашего расставания. Эта последняя встреча была настолько мучительной, что мне и по сей день больно вспоминать о ней.

Вот какие мысли блуждали в моей голове, когда звук колокольчика с первого этажа вернул меня к действительности. Прошло несколько минут, прежде чем миссис Хадсон, давно утратившая былую подвижность, прихрамывая и тяжело дыша, принесла мне письмо.
Я прочел:

«Дорогой доктор Ватсон!
Наш покойный друг, мистер Шерлок Холмс, поручил мне пригласить Вас на чтение его завещания. Прошу Вас быть в моей конторе завтра ровно в 10 часов утра. Дата и время были установлены самим мистером Холмсом.
Мэтр Уильям Олборн,
нотариус, Линкольнз-Инн, 23».


Это письмо согрело мне душу. То, что мой друг приглашал меня на чтение своего завещания, означало, что он не забыл обо мне, несмотря на драматические события, сопровождавшие наше расставание.
Я заснул поздней ночью. Меня одолевало небывалое беспокойство. Я и не предполагал, что Шерлок Холмс вовлечет меня в самое невероятное приключение из всех, которые мне суждено пережить.

2

Экипаж подъехал к Чансери-лейн, и я оказался у входа в большой сквер, именуемый Линкольнз-Инн-филдз. Это место почти не изменилось. Царящие в нем покой и тишина казались еще полнее на фоне грохота соседних улиц. Парк, чудом уцелевший в водовороте лет, напоминал монастырский сад. С одной его стороны стояло величественное древнее здание; в низких постройках, окружавших его, находились канцелярии адвокатов и нотариусов, имевших самую лучшую и древнюю репутацию в столице. В углу сквера широкая мраморная лестница вела в канцелярию нашего старинного друга, мэтра Уильяма Олборна.
Опираясь на трость и забыв о ревматизме, дрожа от нетерпения, я бодро преодолел два этажа и оказался в назначенном месте в 9 часов 50 минут.
Клерк проводил меня в огромный кабинет, где ничего не изменилось со времени моего последнего визита – пятнадцать лет назад. Сквозь матовые стекла высоких окон в помещение проникал сине-зеленый свет, придавая комнате сходство с часовней. Все здесь казалось застывшим навеки. На потолке, позолоченном и отделанном под мрамор, висела большая хрустальная люстра. Вся мебель, начиная с письменного стола и заканчивая круглым журнальным столиком, не располагала к радужным фантазиям, а воздух пропитался запахом мебельного воска. Высокие стеллажи были заставлены сочинениями в кожаных обложках, которые, казалось, превратились в прах за давностью лет, а развешанные по стенам многочисленные картины с потрескавшейся краской в старинных позолоченных рамах представляли различные виды Лондона и создавали мрачную, почти нездоровую атмосферу. Настенные часы в углу комнаты уныло смотрели на эти траурные декорации. За спиной мэтра Олборна, в огромном камине елизаветинской эпохи, потрескивал огонь, а висевшие над ним ровным рядом суровые лица предков, целой династии нотариусов, подтверждали вековую компетенцию кабинета Олборна.
Нотариус приветствовал меня с достоинством, соответствующим обстоятельствам. Он, как и все вокруг, не изменился. Разве что на лбу и в уголках глаз появились новые морщины. Выглядел он таким же уставшим и разочарованным, каким я его знал всегда. Работая нотариусом, он отдавал дань традиции и исполнял свой долг по привычке, без особого рвения и радости.
Наша беседа продолжалась уже несколько минут, когда в комнату вошел маленький человечек с пристальным взглядом и крысиным личиком. Каково же было мое удивление! Я не видел его много лет, но, даже если память изменяла мне теперь чаще, чем прежде, я все равно мгновенно узнал Лестрейда. Его лицо, как и раньше, не вызвало у меня особой симпатии. Полицейский скорчил недовольную, презрительную гримасу, свойственную выскочкам, имеющим о себе чрезвычайно высокое мнение. Его восхождение по карьерной лестнице, естественно, только усилило свойственное ему чувство собственного превосходства. Заметив меня, он направился в мою сторону с распростертыми объятиями и, к моему величайшему удивлению, наградил меня страстным поцелуем, будто мы были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки. По его мнению, так оно и было. Хотя в своих рассказах я никогда не был по отношению к нему слишком милостив.
– Доктор Ватсон, я думал, вас уже нет на свете! – воскликнул он с присущим ему чувством такта.
– Спасибо, это очень тонкая мысль.
– Ну, я хотел сказать... Какая радость узнать, что вы еще живы.
Нотариус наблюдал за нами поверх своего пенсне.
– Думаю, представлять вас не нужно. Вы наверняка хорошо знакомы.
Считая себя главным из нас двоих, Лестрейд ответил:
– В свое время мы были отличной командой, доктор Ватсон и я. Мы ловили преступников и раскрывали самые запутанные дела.
– Вы и я? Кажется, вы забыли кое-кого.
Лестрейд сжал пальцами подбородок и поднял глаза к потолку.
– Ах да! Вы имеете в виду того несчастного детектива-любителя, который недавно скончался. Сейчас все только и говорят о его былых подвигах.
Это было чересчур.
– Смею вам напомнить, что вы находитесь здесь по приглашению моего покойного друга, Шерлока Холмса.
Правым кулаком он ударил в левую ладонь.
– Шерлок Холмс! Вот имя, которое я никак не мог вспомнить!
Я бросил на него испепеляющий взгляд. Он прищурил глаза и поспешил исправить свой промах.
– Да, это правда. Все эти посмертные знаки внимания, фальшивые похвалы – все это неуместно. Оставим мертвых там, где они есть, и не будем осквернять их память.
Лестрейд едва успел закончить фразу, как в комнату вошел новый посетитель. Если полицейский внешне почти не изменился, то мне понадобилось некоторое время, чтобы узнать во вновь прибывшем Майкрофта Холмса. Привычка сидеть дома отпечаталась на его талии. Полнота придавала ему хмурый вид и некоторую неуклюжесть. Зато его лицо излучало добродушие, а взгляд из-под густых ресниц светился умом. С длинной бородой и густыми седеющими волосами он был похож на библейского патриарха. Его будто окружала аура силы и превосходства. Он поприветствовал нас мимолетной улыбкой и опустил свое потяжелевшее тело в кресло, на которое указал мэтр Олборн.
Нотариус занял место за письменным столом.
– Теперь мы все в сборе и можем начинать, – сказал он.
Лестрейд посмотрел на меня. Должно быть, в его голове возник тот же вопрос: «Все в сборе?» Разве Шерлок Холмс не имеет права быть среди нас? И что он мог завещать троим столь разным людям – Лестрейду, брату Майкрофту и мне?
Нотариус попросил нас проверить конверт, в котором лежало завещание. Мы подтвердили подлинность печати и подписи.
– Перед нами конверт, содержащий завещание мистера Шерлока Холмса. Я прочту вам это завещание, узнав его содержание одновременно с вами.
Он разрезал конверт ножом и вынул из него лист бумаги, исписанный вручную. Мы все ждали, широко раскрыв глаза от нетерпения. Мэтр Олборн с невыносимой медлительностью надел пенсне, откашлялся и принял торжественную позу.
– «Я, Шерлок Холмс, в здравом уме и трезвой памяти, завещаю все свое имущество, а именно свою скрипку, моему любезному другу доктору Ватсону. Дорогому Лестрейду, полицейскому, исполненному уверенности и полному всяческих убеждений, я завещаю свои сомнения и сожаления. Моему дорогому брату я оставляю свои заключения и выводы, которые в нужный момент могут сослужить ему добрую службу. Мэтру Олборну, верному читателю моих приключений и научных работ, я завещаю все свои последние труды, которые дополнят его славную коллекцию. Я прошу всех собравшихся внимательно выслушать рассказ, находящийся в приложении к данному письму. Этот текст должен быть прочтен единожды и целиком мэтром Олборном. Чтение может затянуться, поэтому я взял на себя смелость заказать для вас еду и напитки, чтобы поддержать ваши силы. Такова моя последняя воля». Письмо подписано, датировано и засвидетельствовано двумя свидетелями. Все документы в порядке.
На лице Лестрейда отразились замешательство и недоумение. Майкрофт с мечтательным видом рассматривал потолок. Нотариус так широко раскрыл глаза, что стал похож на сову, захваченную врасплох дневным светом. А я спрашивал себя, какую игру затеял с нами старик Холмс спустя всего несколько дней после своей смерти. Лестрейд внезапно воскликнул:
– Что все это значит? Этот... детектив-самоучка завещает мне свои сомнения и сожаления? Это ведь бессмыслица какая-то!
Майкрофт бросил на него укоризненный взгляд.
– Ну и что с того? Я – его родной брат, и тем не менее не собираюсь поднимать шум из-за этого немного странного завещания.
– Немного странного! – вне себя повторил полицейский.
– Вспомните, что он завещал мне. Какие-то «заключения». Я даже не знаю, что он имел в виду.
Лестрейд поднялся и решительно направился к двери.
– Я уже вышел из возраста загадок и ребяческих шуток!
– Шерлок Холмс, вероятно, хотел сообщить нам что-то важное, – возразил я. – Кроме того, его завещание не такое уж и странное – мне он завещал свою скрипку. Это знак нашей крепкой дружбы. Он даже подумал о завещании для мэтра Олборна!
Нотариус задумчиво почесал кончик носа.
– И правда. Я не ожидал такого подарка. Я действительно был страстным читателем всех его сочинений. Я очень тронут тем, что он не забыл об этом.
– Но где же тот рассказ, о котором говорится в завещании? – спросил я.
Нотариус еще раз опустил руку в пустой конверт, будто надеясь отыскать там что-то еще.
– Да, действительно, где же рассказ? В конверте только письмо, которое я вам прочел.
– Поскольку это достойное сочинение, вероятно, существовало лишь в его воображении, я не вижу ничего, что еще могло бы меня здесь задержать, – заключил Лестрейд.
Не успел полицейский распахнуть дверь кабинета, как столкнулся с двумя клерками, которые держали несколько огромных пакетов.
– Куда положить это, мэтр? – спросил первый.
Нотариус удивленно вскинул брови.
– Пища, доставленная по заказу мистера Холмса, – объявил один из клерков. – А рассыльный принес еще приложение к завещанию.
– И конверт, адресованный лично вам, – добавил второй, вздыхая под грузом своей ноши.
Майкрофт Холмс и я обменялись озадаченными взглядами. Поскольку нотариус, похоже, ничего не понимал, первый клерк продолжил:
– Рассыльный сказал, что вы в курсе и что вы ожидаете этот конверт, мэтр.
– Да, конечно, в определенном смысле.
Он указал на лакированный стол из красного дерева рядом с дверью.
– Положите туда пакеты и конверт и подайте мне это пресловутое приложение.
Клерки сложили объемные свертки и исчезли.
Лестрейд, ворча, вернулся в свое кресло. Мэтр Олборн вскрыл конверт.
Нашему взору предстала рукопись не менее чем из тысячи страниц. Мне стало понятно, почему Шерлок Холмс написал в своем завещании: «Чтение может затянуться, поэтому я взял на себя смелость заказать для вас еду и напитки, чтобы поддержать ваши силы».
Нотариус с печальным видом приподнял рукопись на ладони, будто взвешивая ее, и не смог сдержать тяжелого вздоха, оценив объем предстоящей работы. Он посмотрел на часы.
– Ну раз уж такова его последняя воля...
Майкрофт Холмс указал взглядом на свертки с едой и напитками, которые заняли весь стол.
– Мы ведь никуда не спешим. И с голоду уж точно не умрем.
Лестрейд раздосадованно пожал плечами. Судя по выражению его лица, настроение у него было прескверное.
Мэтр Олборн снова надел пенсне и сделал глубокий вдох.
– «Ужас над Лондоном», сочинение доктора Джона Х. Ватсона...
Я подскочил на своем кресле.
– Моя рукопись!
– Вам знаком этот документ, мистер Ватсон?
– Конечно! Это моя рукопись.
– Она не была опубликована?
– Нет. Шерлок Холмс забрал ее у меня. Он собирался внести изменения. В любом случае в том виде, в каком она была, ее нельзя было публиковать. Многое нужно было переделать, а что-то и вовсе удалить...
Мэтр Олборн снова с уважением посмотрел на увесистый труд.
– Вот это все меняет. Неизданное приключение великого детектива. Чтение обещает быть захватывающим.
Лестрейд не разделял его бурного энтузиазма.
– Эта рукопись не содержит ничего, что не было издано. Я знаю все истории, на которые вы намекаете. Мы ведь не собираемся снова прочесть о десятках преступлений только из-за того, что такова последняя воля Шерлока Холмса?
– Не о десятках, их всего пятнадцать. Пятнадцать дел, ни больше ни меньше.
– Ну пятнадцать так пятнадцать, раз уж вам так хочется. Но и это слишком много для дел, которые уже раскрыты. Преступники найдены и...
– Вы в этом уверены?
– Разумеется, ведь именно я вел эти расследования.
– Разумеется.
– Более того, я не понимаю, каким образом это сочинение может являться приложением к завещанию Холмса.
– Действительно, – согласился нотариус, – это довольно необычно.
Майкрофт Холмс бросил на Лестрейда пронизывающий взгляд.
– Это последняя воля моего брата. Мы обязаны уважать ее.
Сказав это, он движением руки попросил нотариуса покориться.
Лестрейд скрестил руки на груди, весь его вид свидетельствовал о крайнем раздражении.
– Чем раньше мы начнем, тем скорее закончим!
Мэтр Олборн откашлялся и приступил к чтению рукописи.

3

День повис в сумеречной атмосфере, будто забыв заняться. Зиме не было видно конца. На улице едва можно было вздохнуть. Промозглая стужа сковала Лондон. Глаза краснели, легкие были раздражены, дыхание свистело, все щурились и чихали с утра до вечера. Город наполнился зловонием. Туман стал желтым. Угольная пыль с сахаро-рафинадных заводов и с фабрик Ист-Энда* придавала строениям погребальный вид, а памятники походили на трубочистов.
С начала холодов в городе было зарегистрировано небывалое число смертей. У Лондона были все шансы побить мрачный рекорд зимы 1886 года, когда 11 500 человек скончались от бронхита, эмфиземы и астмы. Бездомные замерзали десятками. Темза местами покрылась льдом, и сырой холодный ветер гулял по городским улицам.
Даже я, никогда прежде не имевший проблем со здоровьем, не мог до конца излечиться от возвратного тифа.
Обессиленный, я проводил целые дни в нашей квартире в ожидании благоприятных перемен, которые позволили бы мне наконец выйти на улицу. Каждый день моя деятельность ограничивалась описанием приключений моего товарища и чтением модных романов, которые приносил мне мой друг и литературный посредник Лондон Кайл.
В тот вечер я задремал, убаюканный потрескиванием огня в камине и стуком дождя в оконное стекло. Холмс склонился над письменным столом. Он без устали изучал свою картотеку и криминальные архивы.
Мой сон прервал звук колокольчика у входной двери. Почти сразу после этого с лестницы донесся шум торопливых шагов. Мы услышали мужской голос, прерываемый протестами миссис Хадсон:
– ...увидеть мистера Холмса... очень срочно...
– Вытрите ноги... вы ведь все перепачкаете...
– Да оставьте меня... нет времени... дело государственной важности...
Внезапно на пороге нашей комнаты возник великолепнейший экземпляр сыщика, запыхавшийся и обливающийся потом, в сопровождении разъяренной миссис Хадсон.
– Этот господин... – начала она.
Лестрейд не слишком учтиво отстранил нашу хозяйку.
– Холмс, побег! Миллбэнк! Сегодня утром!
Мой друг поднял голову и посмотрел на вновь прибывшего.
– Успокойтесь, друг мой. Сядьте поближе к камину и расскажите, что произошло.
Полицейский отряхнулся, как мокрая собака, и плюхнулся в кресло, издав звук упавшей груды влажного белья. Он хотел вытереть лоб рукавом, но в результате еще больше намочил лицо.
– Заключенный, некий Марк Дьюэн, исчез.
– Когда обнаружили побег?
– Сегодня утром, в начале седьмого. Ночной сторож только ушел, а его дневной коллега приступил к службе. Он обнаружил, что камера номер двадцать четыре пуста, а дверь заперта. Настоящая загадка.
Лестрейд сделал неопределенный жест рукой. Брызги воды оросили паркет.
– Заключенный будто испарился. Тюрьма Миллбэнк знаменита своей надежностью. Оттуда еще никому не удавалось бежать. Нужно отыскать беглеца. Время не терпит.
Холмс набил трубку свежим табаком и закурил.
– Зачем вы молчали 19 часов, прежде чем сообщить мне об этом?
Полицейский поднялся. Он будто ждал этого вопроса.
– Мы... мы обшарили всю тюрьму сверху донизу, весь день искали улики. Мы рассчитывали допросить ночного сторожа, но он не вышел на службу в шесть часов вечера.
Холмс затянулся и некоторое время внимательно разглядывал завитки дыма, устремившиеся к потолку.
– В таком случае ваша загадка вовсе не загадка.
Его спокойствие раздражало полицейского.
– Вы ведь не хотите сказать, что знаете, где находится заключенный?
Следуя привычке, которая многих выводила из себя, мой друг не ответил прямо на вопрос.
– Отбросьте все нереалистические гипотезы, мой дорогой Лестрейд. Разгадка в той версии, которая останется, даже если она покажется вам невероятной.
Лицо «дорогого Лестрейда» в тот момент выражало изумление и досаду. Что касается меня, то я уже давно потерял способность удивляться чему бы то ни было. Кроме того, мне было хорошо известно, что мой товарищ не даст никакого объяснения, прежде чем не убедится в достоверности своих гипотез.
Холмс встал, потянулся, надел пальто, старательно застегнул его до самого воротника и неторопливо направился к двери. Лестрейд, громко топая, устремился за ним.
Удача улыбнулась нам. Свободный экипаж проезжал мимо дома 221b именно в тот момент, когда мы из него вышли. Несмотря на проливной дождь и скользкую дорогу, Лестрейд приказал кучеру гнать во весь опор. В течение поездки наш друг тщетно пытался высушить свою одежду, проклиная погоду. Я краем глаза наблюдал за Холмсом. Казалось, он дремал. Но я знал, что мозг его работает в полную силу. Чего бы я только ни отдал, чтобы хоть на мгновение проникнуть в мысли этого невероятного механизма дедукции!

Исправительная тюрьма Миллбэнк стояла на месте крепости, построенной в двенадцатом веке. С зубчатыми башнями, бойницами и стенами из строительного камня, износившимися со временем, она, казалось, выплыла из густых туманов Средневековья. Не хватало только подъемного моста и водяного рва, чтобы дополнить это впечатление средневекового замка.
Нас встретил – если здесь уместно это слово – толстый, неряшливо одетый человек. Мясистые багровые щеки свисали с обеих сторон его тупого лица, почти голый череп походил на тундру, усеянную шальными прядями, колышущимися на ветру. Каждый его жест вызывал волну, сотрясавшую жир на руках и животе. Он нерешительно протянул нам руку, влажную от пота.
– Балтимор Компостел, начальник тюрьмы. Вы не сообщили о своем визите заранее.
Мягко говоря, наше присутствие не вызывало у него энтузиазма. Его блуждающий взгляд походил на взгляд мальчишки, который наделал глупостей и теперь трясется от страха, зная, что его будут ругать. То и дело вытирая пот со лба куском тряпки, которая прежде, видимо, была носовым платком, он быстро пробормотал, едва переводя дух:
– Мы имеем дело с неразрешимой загадкой, мистер Холмс. Этого никак не могло произойти. Еще никто не убегал из Миллбэнк и...
Холмс остановил его движением руки.
– Я знаю, Лестрейд мне уже все рассказал.
– ...последствия этого могут быть весьма трагическими, – продолжал человек, не сбавляя темпа. – Заключенные Миллбэнк – самые опасные преступники во всей Англии.
Раз уж на то пошло, почему бы не на всей планете? Мне показалось, что он слегка сгущает краски. Это ведь не первый случай в Англии, когда уголовник сбегал из тюрьмы.
Несмотря на холод, Компостел был потным, как бык. Впрочем, чем дольше я наблюдал за ним, тем большим казалось его сходство с этим животным. Источаемый им мускусный запах лишь усиливал сходство. Его тело окружала тошнотворная дымка, будто он только что вернулся с пахоты. Едва переставляя ноги, он побрел к одной из башен.
– Я провожу вас к камере, из которой он сбежал.
Следуя за ним по мрачным и влажным закоулкам, Холмс обрушил на него шквал вопросов:
– У кого-нибудь была возможность проникнуть в тюрьму этой ночью?
– Нет, это исключено. Наши механизмы безопасности непреодолимы. В Миллбэнк невозможно ни войти, ни выйти из него с 18 часов вечера до 6 часов утра.
– Ну что я вам говорил! – воскликнул Лестрейд, завершив высказывание громким чихом.
– На каждом этаже сторожа, – продолжал Балтимор Компостел, – а решетки запирают снаружи висячими замками. Даже сторож не может выйти. Кроме того, все выходы тюрьмы запираются и находятся под охраной днем и ночью.
– Ночной сторож заметил что-нибудь необычное во время своей смены?
– Мне об этом ничего не известно. Во всяком случае, он не сделал никаких записей в своем реестре.
– Чем он занимался в ночь перед побегом?
– Кажется, он заходил к заключенному в камеру номер двадцать четыре. После этого вернулся на пост охраны. Какое-то время он общался через решетку со сторожем срединного блока, а затем занялся чтением книги при свете свечи и читал до прихода дневного сторожа.
– Что известно о сбежавшем заключенном?
– Некий Марк Дьюэн, тридцати девяти лет, адвокат, осужден на два года за долги.
Холмс озадаченно нахмурил брови.
– За долги? Вы же сказали, что этот человек очень опасен...
Компостел смешался.
– Ну да, то есть нет. Я хотел сказать, что наши преступники в большинстве своем очень опасны. Но ради своей репутации мы должны поймать этого беглеца. Вы понимаете?
Мы понимали это так же хорошо, как и то, что этот человек что-то от нас скрывает.
– Удалось ли вам обнаружить в камере какие-нибудь улики? – спросил Холмс.
Компостел порылся в кармане своей куртки и протянул Холмсу клочок отсыревшей бумаги.
– Да. Эту записку мы нашли на его койке.
Мой товарищ громко прочел: «Моя месть будет соизмерима с моими страданиями. Мои мучители познают муки ада. Я разыграю перед ними кровавый до тошноты спектакль. Быть может, тогда они поймут, что мне пришлось пережить». Великолепно. Когда Марк Дьюэн должен был выйти из тюрьмы?
– Через два дня.
Холмс округлил от удивления глаза.
– Но зачем же ему потребовалось бежать всего за два дня до освобождения?
Компостел снова вытер пот со лба.
– Не знаю.
– А сторож – что вы можете сказать о стороже?
Начальник тюрьмы медлил с ответом, будто опасаясь за последствия своих слов.
– Сторож? Реджинальд Фостер. Образец серьезности и пунктуальности.
Тем временем мы дошли до камеры 24. Это было мрачное помещение эпохи феодализма с массивной деревянной дверью. Петельные крюки и замок, должно быть, были делом рук великанов. Крошечное окошко с толстыми прутьями решетки – вот все, что соединяло камеру с внешним миром. Температура воздуха в камере едва превышала пять градусов. Свет дня лишь изредка достигал заключенного, а сквозь стены толщиной по меньшей мере в метр сочилась вода. Пол был покрыт темно-красной плиткой, грязной и плохо подогнанной. Заплесневелое убогое ложе составляло единственный предмет мебели этого помещения.
Холмс прекратил расспрашивать Компостела. Он вдруг встал на четвереньки и стал изучать пол при помощи огромной лупы, с которой никогда не расставался. Переползая из одного угла камеры в другой, он негромко похрюкивал, как свинья в поисках трюфелей. Заглянув под кровать, он принялся скрести плитку, уж не знаю, зачем ему это понадобилось. Компостел растерянно следил за его перемещениями.
Иногда исследования моего друга могли длиться несколько часов, но на этот раз спустя несколько минут он уже был на ногах.
– Заключенный покинул здание тюрьмы через главный выход на глазах у всех в шесть часов утра.
Тело директора тюрьмы будто обмякло. Лестрейд, который никогда не боялся лишний раз повториться, высказал на редкость оригинальное возражение:
– Это невозможно. Вам ведь сказали, что еще никому никогда не удавалось бежать из Миллбэнк!
Холмс отмахнулся от этого замечания и повернулся к директору.
– Где в настоящий момент находится ночной сторож?
Взгляд Компостела затерялся где-то в углу камеры.
– Мы не знаем. Он должен был выйти на службу сегодня в 18 часов, но его до сих пор нет.
Холмс ткнул указательным пальцем, будто карательным жезлом, в сторону разгоряченного тела быка.
– Он больше никогда не выйдет на службу, и вы это прекрасно знаете!
Директор тяжело опустил свое громоздкое тело на кровать, которая заскрипела под таким непривычным грузом. Это ужасное недоразумение открылось ему в тот же момент, что и мне: заключенному удалось бежать, заняв место охранника.
Балтимор Компостел спросил бесцветным голосом:
– Но если Дьюэн сбежал, то где же Фостер?
– Он прямо под вами, – произнес Холмс, – это очевидно.
Компостел вскочил с кровати, будто подброшенный пружиной. На его лице отразилась настоящая паника.
Резким движением Холмс отодвинул кровать от стены, открыв нашему взору место, где выложенный плиткой пол был особенно неровным. Он без малейшего труда снял несколько плиток с помощью инструмента для чистки трубок, затем попросил принести ему лопату и принялся копать землю.
То, что мы обнаружили, было ужаснее всего, что мне довелось видеть за свою жизнь, включая страшную войну в Афганистане*. Тело несчастного, покоившегося там, было страшно изуродовано. Лестрейд, мертвенно-бледный, с разинутым ртом, протирал глаза. Начальник отвел взгляд и вышел из камеры, схватившись за живот. Холмса, казалось, его находка вовсе не удивила. Он только сказал:
– Интересно.
Я не видел ничего интересного в этой отвратительной гробнице. Мой товарищ засучил рукава и продолжил раскопки голыми руками. С помощью старого сторожа, наиболее загрубевшего из всех нас, он раскопал несколько сломанных костей с бесформенными клочками мяса, а затем страшно развороченное тело. Холмс извлек из трясины разорванные куски тела, покрытые клочками грязной одежды и торфом. Наконец он достал голову, или то, что от нее осталось. Холмс попытался очистить ее как можно лучше. На лбу виднелась странная отметина, по форме напоминающая крест. Преступник, должно быть, убил жертву, перед тем как разрубить ее на части.
Проделав эту сложную работу, Холмс попытался сложить тело из этих жалких человеческих останков.
Внезапно Лестрейд выбежал из камеры, будто он зашел сюда только для того, чтобы посмотреть, что тут происходит. Что касается меня, то мне огромного труда стоило бороться с приступами тошноты.
Холмс вырвал длинный нож из бесформенной массы тела и тихо повторил:
– Интересно.
Он продолжал копаться в земле, извлекая мельчайшие объекты, которые затем вытирал и рассматривал под лупой. После этого он повернулся к старику-сторожу, готовому оказать ему помощь, и кивком указал на труп:
– Вы узнаете в нем Фостера?
Сторож развел руками, будто извиняясь.
– Не могу вам сказать. Я так ни разу и не разглядел его как следует, с тех пор как он появился здесь. В камере всегда полумрак.
– А этот Марк Дьюэн – он когда-нибудь убивал?
– Маловероятно.
– Почему вы так думаете?
– За тридцать лет службы в тюрьме я многих преступников перевидал. Этот, возможно, и был самым злостным грабителем, но вид крови пугал его. Помню, как-то раз ему нужно было выдрать два коренных зуба, здесь и здесь.
Сторож вытер руки о полы куртки, широко раскрыл рот и показал на свои зубы. Мы так и не поняли, о каких именно зубах он говорил.
– Он предпочитал умереть от страданий, чем попасть к тюремному дантисту. Уже за неделю до этого он дрожал от страха. Надо заметить, у нашего дантиста действительно репутация не из лучших.
Лоб Холмса прорезала складка.
– Его навещали родители или родственники?
– Нет. Визиты в нашей тюрьме крайне редки, и начальник делает все, чтобы свести их к минимуму. Да у Дьюэна и не было семьи.
– Водился ли он с кем-нибудь из заключенных?
– Это невозможно. Заключенные не могут обменяться и словом. Устав тюрьмы это запрещает.
– Даже во время ежедневной прогулки?
– Да. Заключенные надевают капюшоны, мешающие им общаться. И сторожа не имеют права с ними заговаривать, особенно новички.
Холмс приподнял брови.
– Новички? – Он указал на труп.
– Да, несчастный Реджинальд Фостер, которого мы только что откопали. Недолго ему пришлось отслужить.
– Недолго? Сколько же?
– Вчера был его первый день.
Холмс вскочил и тотчас окликнул директора тюрьмы, который ожидал нас в коридоре.
Балтимор Компостел вернулся в камеру, бледный как призрак. Он закрывал рот тряпкой, которая служила ему носовым платком. Я заметил, что он избегает смотреть моему другу в глаза.
Холмс резко спросил:
– Вы можете опознать этого человека?
Компостел подавил приступ тошноты и бросил быстрый взгляд на труп.
– Это он. Фостер.
Ему не терпелось быстрее покончить со всем этим.
– Спасибо за все, мистер Холмс. Я... я не смею более злоупотреблять вашим временем.
Холмс выпрямился и смерил быка с головы до ног взглядом ястреба, готового броситься на добычу. Вены на его шее вздулись.
– Не следовало тем более злоупотреблять моим доверием!
Компостел вжался в стену.
– Я... я не понимаю.
Холмс смотрел начальнику прямо в глаза.
– Вы не все рассказали мне о Реджинальде Фостере, – он скрестил руки на груди. – Я жду ваших объяснений.
Компостел обмяк на глазах.
– Если вы узнали о Фостере, то и все остальное разгадаете рано или поздно. Вы ведь для этого здесь, не так ли?
– Так говорите же! – воскликнул Холмс, топнув от нетерпения.
Директор тюрьмы испуганно покосился на дверь и приблизил к нам свою потную голову. От резкого запаха пота мы шагнули назад.
– Этот сторож был назначен на пост вашим братом.
Холмс содрогнулся.
– Майкрофтом?
– Да. На самом деле он был журналистом и вел тайное расследование.
– Почему этот Фостер заинтересовался Дьюэном?
– Понятия не имею.
Толстяк собирался опустить глаза, но Холмс снова поймал его взгляд.
– Почему вы хотите скрыть от меня все это?
Компостел опустил голову. Его щеки почти коснулись груди.
– Майкрофт Холмс попросил меня никому не говорить об этом, особенно вам. Даже Лестрейду.

4

По дороге домой, в экипаже, меня неотступно преследовала жуткая картина изуродованного перепачканного тела. Мой желудок сжался от страха. Я старался отделаться от этого кошмара, сконцентрировав внимание на мельчайших проявлениях бурлящей вокруг жизни: на стуке дождя по крыше экипажа, грохоте колес по мостовой, цокоте копыт нашей упряжки.
Холмс, казалось, был всецело погружен в свои мысли. Я обратился к нему, желая услышать скорее успокаивающий голос моего друга, нежели его мнение об этом зверском преступлении.
– Холмс, как вы узнали?
Как обычно, мой дорогой Ватсон, методом исключения. Во-первых, было известно, что побег из Миллбэнк невозможен, нам то и дело твердили об этом. Во-вторых, заключенный не прятался внутри тюрьмы, иначе его обнаружили бы в ходе системного обыска. В-третьих, единственные люди, имеющие право входить на территорию тюрьмы и покидать ее в строго определенные часы, – это сторожа. Итак, остается лишь одно объяснение: заключенный Марк Дьюэн убил вошедшего к нему Реджинальда Фостера, раздел его, расчленил труп при помощи ножа и закопал под кроватью. После этого он преспокойно переоделся в костюм сторожа и вышел через главный вход в начале седьмого утра.
– А как у Дьюэна оказался нож?
– Пока у меня нет ни малейшего представления об этом. Но я непременно задам этот вопрос Дьюэну, как только встречусь с ним.
Мой вопрос был на редкость глупым, и Холмс дал мне это понять.
Мы проехали еще четверть часа. Новый вопрос не давал мне покоя:
– А как вы узнали, что тело сторожа зарыто под кроватью, Холмс?
– Это самое незаметное место во всей камере и самое подходящее. Быстрый осмотр пола показал, что примерно на одном квадратном метре плитки были сняты и вновь уложены. Я знал, что тело расчленено, еще до того, как нашел его. Но я не видел необходимости упоминать эту деталь.
Деталь! Холмс умел иногда выразиться! Он свел ужасное убийство к обычной математической задачке.
Экипаж остановился у дома 221b. Мы рассчитались с кучером и спустя несколько мгновений очутились в нашей гостиной, окутавшей нас живительным теплом. Холмс закурил трубку и опустился в свое кресло так спокойно, будто не выходил из этой комнаты и ничего не произошло. У меня же было еще много вопросов, требующих разъяснения.
– Мне все же кажется невероятным, что никто так и не заметил подмены.
– Вы правы, Ватсон, это невероятно. Но факты говорят сами за себя.
Холмс откинул голову, закрыл глаза и продолжил объяснение в форме монолога, будто мысленно воссоздавая картину преступления.
– Дьюэн надел форму смотрителя и занял место на посту охраны. Несколько минут он общался со сторожем соседнего блока. Затем он уселся читать при свете свечи, ожидая конца смены, чтобы исчезнуть.
– И за все это время он ни у кого не вызвал подозрений?
– В тюрьме в шесть часов утра еще темно. День занимается не раньше восьми. Да и после этого тюрьму вряд ли заливает ослепительный свет, – вы ведь видели, какие там окна.
Я никак не мог взять в толк, как эта оригинальная подмена могла остаться незамеченной для всех служащих тюрьмы, самых надежных в Англии.
Мы долго молчали, погруженные в свои мысли.
– Но каким образом ваш брат замешан во всей этой истории? И как ему удалось назначить журналиста на пост тюремного сторожа? – наконец спросил я.
– Должно быть, такого рода дела входят в его обязанности.
– Его... обязанности? Ваш брат всегда был для меня загадкой.
– Однако вам удалось нарисовать его вполне правдивый портрет в «Случае с переводчиком» и «Чертежах Брюса Партингтона».
– Да, но там ничего не говорилось о его профессии.
– Напротив. Вы сказали об этом больше, чем вам кажется.
Холмс вдруг поднялся, схватил деревянную линейку и ударил ею по раскрытой ладони, будто возвещая о начале урока.
– Разве вы не писали, что Майкрофт – домосед и не слишком словоохотлив? Что он практически не выходит из клуба «Диоген», где проводит целые дни в почти монастырской тишине?
– Да, разумеется, но...
– Вы также упомянули о том, что Майкрофт близок к правительству, где прислушиваются к его авторитетному мнению.
– Конечно.
– А что вам известно о его интеллекте?
– Вы же сами уже сказали, Холмс: рискуя обидеть вас, следует все же заметить, что он превосходит вас в присущих вам талантах рассудительности и размышления, что позволило ему достичь уровня, о котором я даже не осмелюсь заговорить.
Холмс вовсе не казался оскорбленным.
– Вот видите, Ватсон, вы и сами все знаете. Теперь вам нетрудно будет разгадать эту милую загадку, назвав точную должность Майкрофта и место, где он ее исполняет.
Холмс бросил линейку на письменный стол и вернулся в свое кресло. Он курил трубку и наблюдал за кольцами дыма, поднимающимися к потолку. Прошло несколько минут. Поняв, что мой товарищ не собирается ничего добавлять к вышесказанному, я попытался сам разгадать эту «милую загадку».
Балтимор Компостел сказал: «Фостер вел секретный опрос»...
В течение нескольких минут я ломал голову.
Разгадка вдруг пришла сама собой: Майкрофт Холмс принадлежал секретной службе Ее Величества королевы Англии. А клуб «Диоген» – место, где он нес службу!
Удивленный внезапной очевидностью моей дедукции, я не мог сдержать эмоций:
– Так вот оно что!
– Четыре минуты, – объявил Холмс, сверившись с карманными часами.
– Что вы сказали?
– Вам потребовалось ровно четыре минуты, чтобы найти решение, мой дорогой Ватсон.
– Да, да, разумеется, Холмс. Это ведь на самом деле достаточно очевидно. Думаю, вам придется попросить объяснений у вашего брата.
– Это я сделаю в последнюю очередь. Помните, что сказал нам начальник тюрьмы: «Майкрофт Холмс попросил меня не говорить об этом никому, особенно вам». Я хорошо знаю Майкрофта. У него наверняка были веские причины, чтобы не вовлекать меня в это дело. В лучшем случае он мне ничего не расскажет. В худшем – помешает моим запросам и не позволит добраться до его материалов.
Мой друг нахмурил брови и соединил кончики пальцев, как он делал каждый раз, когда погружался в решение сложной задачи.
– Главные вопросы еще впереди, Ватсон. И я не уверен, что Майкрофт знает на них ответы, иначе зачем ему подсылать лазутчика. Прежде всего следует выяснить мотив этого преступления.
– Если верить записке, оставленной Дьюэном, это убийство из мести.
Холмс закрыл глаза и прочел по памяти:
– «Моя месть будет соизмерима с моими страданиями. Мои мучители познают муки ада. Я разыграю перед ними кровавый до тошноты спектакль. Быть может, тогда они поймут, что мне пришлось пережить». «Мои мучители...» – этим он хотел сказать, что последуют новые убийства?
– Если это так, то мы скоро об этом узнаем.

5

На следующий день после этих страшных событий Холмс ушел из дому очень рано, оставив мне записку на столе в гостиной:

«Мой дорогой Ватсон,
ухожу почти на весь день. Мне нужно собрать как можно больше сведений об этом Марке Дьюэне.
Вы говорили о вашем намерении остаться сегодня дома, чтобы внести изменения в текст одного старого дела, которое вы очень мило окрестили как «Скандал в Богемии». Хочу попросить вас о небольшом одолжении. Мой друг, нотариус, мэтр Уильям Олборн, зайдет к вам ненадолго во второй половине дня за сочинениями, которые я ему давно обещал. Не могли бы вы принять его? Мне кажется, ему не терпится познакомиться с вами.
Вы очень меня обяжете, уделив ему немного времени. Этот господин – мой старый знакомый и один из моих первых клиентов.
Заранее вам благодарен,
Шерлок Холмс».


Само собой разумеется, я не мог отказать в этой услуге моему другу. К тому же это был хороший повод развеяться.
На самом деле моя работа над «Скандалом в Богемии» была завершена. Моего издателя, Джорджа Ньюнса, неотступно преследовала идея издать многие старые рассказы отдельной книгой в связи с требованием огорченных читателей, не успевших прочесть их в журнале «Стрэнд». Ньюнс собирался воспользоваться сменой формата издания, для того чтобы позволить мне внести в текст дополнения, запрещенные в оригинальном издании. В данный момент я должен был составить сокращенный вариант рассказов, завладев которым Ньюнс заставил бы читателей мучиться тягостным ожиданием.
Мэтр Олборн переступил порог нашей квартиры во второй половине дня, как и было обещано. Я ожидал увидеть толстяка, разменявшего шестой десяток, плешивого и напыщенного. Каково же было мое удивление, когда я увидел стройного и элегантного мужчину в метр семьдесят ростом. На вид ему было не более тридцати пяти лет. Он производил неоднозначное, странное впечатление. Его лицо, честное и безукоризненное, хотя и слишком серьезное, немного портило выражение легкой грусти и задумчивости. Его глаза цвета темного каштана казались такими же черными, как и его густые волосы. Если бы Холмс не предупредил меня, я ни за что не догадался бы о профессии этого человека. Я принял бы его за актера, исполняющего романтические роли, или за светского обольстителя.
Мэтр Олборн прочел изумление в моих глазах.
– Я не вполне отвечаю вашим представлениям о среднем английском нотариусе, не правда ли, доктор Ватсон?
– Как вам сказать, если честно...
– Не смущайтесь, это обычная история. Мало кто может подумать, что я занимаюсь этим делом, я и сам иногда в этом сомневаюсь.
Нотариус сел в кресло, которое я ему предложил. Миссис Хадсон принесла нам чай.
– Видите ли, – продолжал он, будто в подтверждение сказанного, – я родом из старинной династии нотариусов. Будучи старшим, я перенял дело своего отца, как он в свое время продолжил дело его отца. Это одно из преимуществ, но и недостатков старшинства. Мой отец, видите ли, не позволил мне выбрать другую карьеру! А мне тем не менее... – Он сделал паузу, будто раздумывая, стоит ли продолжать.
– А вам?..
– А мне хотелось стать художником или писателем. Я даже ходил на курсы живописи и на театральные курсы... без ведома отца, разумеется. Преподаватели весьма положительно отзывались о моих способностях. Еще я мечтал быть авантюристом, искателем приключений, чтобы потом рассказывать о своих подвигах всему свету. Короче говоря, я хотел быть всем, кроме нотариуса. Вы понимаете?
– Да, понимаю.
На самом деле мне было непросто понять его. Я, сын простого трудяги, разумеется, предпочел бы вести беззаботную счастливую жизнь нотариуса, полную роскоши и изобилия, чем потратить лучшие годы на полях битв в Афганистане.
Уильям Олборн отпил глоток чая и изящно поставил чашку на место.
– Как же я вам завидую и как восхищаюсь вами, доктор Ватсон.
– Мной?
– Да, вами. Вы не знаете, как вам повезло, что вы имеете возможность вести столь насыщенную событиями жизнь рядом с таким гением, как Шерлок Холмс.
– Ну, наша жизнь не всегда такая уж насыщенная. Иногда приходится коротать долгие дни в полной бездеятельности. Скука нередко наведывается и к нам.
– Разумеется, но ваши расследования с лихвой компенсируют периоды меньшей активности. Кроме того, все это прекрасно отражено в ваших рассказах, доктор Ватсон. Ваше умение вести повествование заслуживает всяческих похвал. Вам удается захватить читателя, передать мельчайшие детали и увлекательно описать поступки героев. Я проводил бессонные ночи, читая ваши сочинения, не в силах закрыть книгу ранее, чем дойдя до слова «конец». Многие отрывки я могу прочесть наизусть. Расследования Шерлока Холмса немногого стоят без вашего таланта биографа.
Я почувствовал, что краснею. За всю жизнь я не слышал стольких похвал в свою честь. Мне стало неловко за то смирение, которое я всегда испытывал в общении с моим блестящим товарищем. И я стал сомневаться в своей интеллектуальной отсталости.
– Как вам удается держать читателя в таком напряжении, доктор Ватсон?
– Признаюсь, я никогда не думал об этом. Я просто излагаю события в хронологическом порядке, задавая вопросы по ходу повествования. Шерлок Холмс редко говорит о результатах своего дедуктивного расследования, не убедившись в них окончательно. Таким образом, читатель одновременно со мной узнает элементы разгадки, каждый из которых сам по себе не имеет смысла. Лишь собранные вместе в финале, они складываются в прозрачную картину преступления.
– Вы превосходны, доктор Ватсон. Должен сказать, что эта встреча доставила мне огромное удовольствие.
Затем будто облако пробежало по лицу мэтра Олборна.
– В связи с моей работой мне иногда приходится целыми днями бездействовать. К счастью, есть ваши книги, которые позволяют убежать от действительности.
Я внезапно вспомнил о записке, оставленной Холмсом.
– Кстати о книгах, мой друг сказал, что вы собираетесь забрать какие-то сочинения.
– Верно. Это и было целью моего визита. Мистер Холмс говорил, что закончил трактат об исследованиях отпечатков ног. С этим сочинением я еще не знаком. Видите, доктор Ватсон, я хотел бы занять место Холмса в ваших рассказах.
– Это составляет часть игры. Читатель должен вести расследование дела одновременно с детективом и пытаться найти решение быстрее, чем он.
– Точно. Вот почему я хочу обладать талантами мистера Шерлока Холмса. Изучая его труды, я мог бы, возможно, подражать ему. Я очень пристрастился к детективам. Посмотрите, что я принес мистеру Холмсу.
Мэтр Олборн протянул мне конверт толщиной с журнал.
– Убежден, что этот случай его заинтересует. Он непременно должен это прочесть.
Мой гость внезапно впал в задумчивость. Он то и дело менял позу в кресле.
– Я осмелюсь... доктор Ватсон... – Он прервал фразу, слегка кашлянул, в отчаянии заломил руки и продолжил: – Шерлок Холмс сказал мне, что вы рассчитываете внести некоторые... изменения в оригинальный текст «Скандала в Богемии».
– Да, я уже сделал это. Осталось составить краткое содержание на одну страницу. Я не слишком силен в такого рода статьях, но мой издатель обязал меня сделать это ради коммерческой выгоды.
– Я осмелюсь... – робко повторил нотариус.
– Да? – спросил я, едва надеясь когда-нибудь услышать его просьбу.
– Можно ли краем глаза взглянуть на текст? Всего лишь взглянуть. Хотя бы прочесть первые несколько страниц.
Так вот зачем пришел этот проклятый гость. Не встречи со мной он жаждал так сильно, он желал посмотреть на новый вариант моего текста. Холмс попросил принять его. Я не мог отказать ему в этом маленьком одолжении.
– Боюсь, как бы увиденное не разочаровало вас. Эти изменения вовсе не так существенны, как вы, верно, полагаете. Я внес лишь некоторые дополнения. Теперь в моем сочинении семьдесят страниц, а в оригинале было всего пятьдесят пять, поскольку формат журнала «Стрэнд» был ограничен.
Его глаза загорелись.
Я непринужденно добавил:
– Я предлагаю вам прочесть мое сочинение, если у вас есть время.
Мэтр Олборн обрадовался, как мальчишка, обнаруживший под новогодней елкой любимую игрушку. Разумеется, у него достаточно времени. Думаю, он непременно обнял бы меня, если бы правила хорошего тона позволили ему сделать это. Я протянул ему текст, в чтение которого он с наслаждением погрузился. Я же остался сидеть у очага, держа на коленях чернильницу и ища вдохновения в непрерывном танце огня.

Не найдя вдохновения, я погрузился в сон. Мой гость, кажется, не заметил этого, поскольку был занят чтением.
– Какая женщина! – воскликнул Олборн.
– А? Что? Кто здесь?
– Эта Ирэн Адлер. Какая исключительная женщина! Я проглотил вашу историю так, будто читал ее впервые, доктор Ватсон.
Мэтр Олборн казался очень взволнованным.
– Ваше описание мадемуазель Адлер, этой великолепной молодой женщины с волосами цвета меди и изумрудными глазами, получилось более трогательным, чем в первой версии. Такой она во всем напоминает мне мою возлюбленную.
Ваша возлюбленная, должно быть, очень красива, – ответил я, еще не проснувшись до конца.
– Да, была.
– Надеюсь, с ней не случилось ничего досадного.
– Она умерла.
Лучше бы мне было промолчать. Наступившая тишина затянулась. Затем нотариус заговорил, будто обращаясь к самому себе.
– Вы не могли знать. Она разбилась, выпав из окна своей усадьбы.
Я прокашлялся, соображая, как вести себя дальше.
– Это был... несчастный случай?
– Кроме нее, этого никто точно не знает, а она уже ничего не расскажет. Подозревали одного ее знакомого, но суд признал его невиновным.
– Это... так ужасно... – бормотал я, побагровев от смущения.
Какую непростительную бестактность я совершил! Тут уж я окончательно проснулся.
Взгляд упал на письменные принадлежности. Лист бумаги был безнадежно пуст, что свидетельствовало о том, что заснул я моментально. Издателю придется еще один день подождать моего резюме.
Стрелки настенных часов показывали шесть часов вечера.
Мэтр Олборн, казалось, вновь овладел собой и улыбался своей меланхолической улыбкой.
– Не смею более докучать вам, доктор Ватсон. Новый вариант «Скандала в Богемии» привел меня в полнейший восторг. Позвольте еще раз выразить вам мое почтение.
– Благодарю. Но моя заслуга невелика. Повторюсь, я всего лишь излагаю факты такими, какими их вижу.
– Вы делаете намного больше. Вам удается привнести толику волшебства и тайны в мрачное, застойное существование. Пробовав писать сам, я знаю, что это искусство не из легких. Нужно испытать свое воображение, задеть чувствительную струну читателя, бесконечно удивлять его, рисуя правдивые персонажи и ситуации. Писателей, сочетающих в себе все эти таланты, не так уж много. Что касается меня, то моих способностей хватает лишь на ничтожные рассказики, на которые не взглянет ни один уважающий себя издатель.
Этот поток комплиментов пришелся мне по сердцу, поскольку казался продиктованным искренним порывом.
– Я убежден, что в каждом из нас есть талант. Иногда нужно, чтобы прошло какое-то время, иногда – чтобы представился случай выразить его. Думаю, мне повезло – у меня было и то и другое.
Мэтр Олборн едва уловимо улыбнулся. Он тепло пожал мне руку и ушел, не забыв прихватить «Трактат об отпечатках ног». Меня охватила радость. Только что судьба подарила мне нового друга.

Я едва успел завершить работу над введением к повести «Скандал в Богемии», когда Холмс вошел в гостиную. Он снял промокшее пальто, и, потирая замерзшие руки, протянул их к потрескивающему в камине огню.
– Я принял вашего коллегу, Холмс.
– Моего коллегу?
– Мэтра Олборна. Вы попросили меня...
Его мысли явно были в другом месте.
– Ах да, Ватсон, благодарю вас, вы оказали мне неоценимую услугу. Надеюсь, это вас не слишком затруднило.
– Напротив, мэтр Олборн оказался очень приятным и интересным собеседником. Кстати, он оставил это для вас.
Холмс взял пакет, взвесил его на руке и бросил на ворох бумаг, возвышающийся на его письменном столе. Я был озадачен.
– Вы не откроете его?
– Это не нужно, Ватсон, я и без того знаю, что там внутри. Все дела мэтра Олборна похожи одно на другое. Опять супружеская измена или поиски правоприемника в случае спорного наследования. Я займусь этим позже.
Я вспомнил, что Холмс намеревался собрать сведения о Марке Дьюэне, убежавшем из Миллбэнк.
– Вам удалось что-нибудь узнать?
– И да, и нет. Этот Дьюэн – настоящая загадка. Казалось, его ждет прекрасное будущее. Уже в двадцать два года он получил диплом адвоката и сразу приступил к исполнению своих обязанностей. Год спустя женился на дочери одного из своих клиентов и переехал в Ченсери-лэйн. Его будущее было как на ладони, пока не произошел непонятный случай.
Холмс закурил трубку, поглубже уселся в свое кресло, которое подвинул ближе к огню, и, погрузившись в размышления, соединил кончики пальцев.
– Его жена исчезла, не оставив ни единого следа, одним декабрьским утром, три года назад.
– Как вы узнали это?
– Я передам вам подробности моего расследования. Пока скажу только, что мне относительно легко удалось отыскать старого слугу Дьюэна.
Я окунул перо в чернильницу и взял листок бумаги, чтобы не упустить ни слова из рассказа моего друга.
Холмс слово в слово передал мне свою беседу со стариком.
«– Как давно вы знаете Марка Дьюэна?
– С самого его рождения. Я работал у его родителей. Он был мне, как родной сын.
– Замечали ли вы у него склонность к насилию?
– Меньше чем у кого-либо другого на свете. Мой молодой господин был хорошим человеком и любил правосудие. Он выбрал карьеру адвоката в соответствии со своим призванием. Он рьяно защищал права слабых и угнетенных. Он осуждал любое насилие и считал, что всякий конфликт можно разрешить мирными средствами.
– А его супруга?
– Она была такой же. Большую часть времени она проводила, занимаясь благотворительностью. Они были молоды и полны надежд. Оба мечтали сделать мир лучше.
– А жили они мирно?
– Да. Их союз был идеальным. Марк Дьюэн обожал супругу, и она отвечала ему взаимностью.
– При каких обстоятельствах она исчезла?
– Одним декабрьским утром за ней приехал кучер. Она должна была поехать в Лаймхаус и отвезти теплые вещи одной бедной семье.
– Вы когда-нибудь сопровождали в ее поездках?
– О нет! Миссис была очень отважной и никогда не позволяла сопровождать ее. Впрочем, с ней никогда ничего дурного не случалось. Бедняки знали и уважали ее. Но тем вечером она не вернулась.
– Полагаю, Марк Дьюэн немедленно заявил о ее исчезновении в полицию?
– Нет. Я предложил ему послать меня заявить в полицию, но он категорически отказался.
– Почему?
– Думаю, он хотел самостоятельно, своими силами вести расследование. С тех пор он почти все время проводил в поисках своей супруги, скрывая от близких свое отчаяние...
– А семья молодой женщины не беспокоилась?
– Родители обоих супругов скончались.
– Что именно предпринимал Дьюэн?
– Днем и ночью он обыскивал все закоулки, особенно вблизи Лаймхауса.
– Он больше не работал адвокатом?
– Нет. Все его проблемы тогда и начались. Одного за другим он потерял всех своих клиентов. Он больше не мог платить налоги. Пришли судебные приставы и изъяли мебель и ценные предметы. Он перестал платить мне жалованье. Но все равно я оставался с ним до конца.
– До конца?
– Я хотел сказать, до того как моего господина выселили и заключили в тюрьму Миллбэнк.
– У Марка Дьюэна не было собственных сбережений?
– Были, но он истратил их за несколько месяцев. После этого он стал брать деньги в кредит в банках и занимать у друзей. Уже через год он был полностью разорен и по уши в долгах.
– Куда ушли все эти деньги?
– Думаю, он тратил их на поиски супруги, или же...
– Или?
– Он платил шантажистам.
– Вот как! Ваш хозяин получал письма с просьбами о выкупе?
– Не знаю. Но я много раз наблюдал, как он вздрагивал, читая почту. Однажды он получил небольшой сверток. Открыв его, он страшно побледнел, и на лице его отразился настоящий ужас.
– Вам известно, что было в том свертке?
– Нет. Я стараюсь даже не думать об этом.
– Как он появился?
– Рассыльный передал его моему господину лично в руки. Он испытал шок, а затем впал в крайнее возбуждение. Он был в панике, бегал из угла в угол и кричал: «Мне нужны деньги! Я должен заплатить, это – единственный выход!»
– А потом?
– Я же сказал, его забрали в тюрьму Миллбэнк за долги.
– Вы его видели после этого?
– Я пытался, но начальник тюрьмы, Балтимор Компостел, отклонил мою просьбу, хотя она была вполне законной. Компостел стремится создать в тюрьме атмосферу террора. Многие из его заключенных кончали жизнь самоубийством или сходили с ума от одиночества и от услуг, которые он им навязывал. Кажется, он из одного садизма вырывал им зубы.
– Вы больше не получали никаких новостей от Марка Дьюэна?
– Нет. Но есть одна деталь, о которой я забыл сказать. Прямо перед тем, как его забрала полиция, он попросил меня найти кучера, который увез госпожу в день ее исчезновения. Я долгие месяцы только и делал что ходил по всем стоянкам экипажей, но безрезультатно.
– Вы помните, как выглядел тот кучер?
– Я не очень хорошо рассмотрел его лицо. Он высоко поднял ворот одежды, и на нем были темные очки».
Ужасное дело Дьюэна начало принимать определенные очертания. Его супруга была похищена таинственным кучером одним декабрьским утром. Молодой адвокат, вероятно, получал письма с угрозами и поэтому не обращался в полицию. В конце концов он разорился, не в силах выполнить непомерные требования похитителя или похитителей. Он пытался отыскать следы своей жены в Лаймхаусе, но его посадили в тюрьму за долги. Удалось ли ему установить личности вымогателей за время своего пребывания в тюрьме? Может быть, там же он разработал и план мщения? Но как объяснить жестокое убийство Фостера?
Эти и другие вопросы роились в моей голове. Каким образом Майкрофт Холмс замешан во всей этой истории? И почему он использовал журналиста в качестве шпиона? Успел ли Фостер обнаружить что-то важное?
Трагическая случайность унесла жизнь гениального сыщика Шерлока Холмса. Но даже из мира иного он продолжает удивлять своих друзей. Доктор Ватсон, Лестрейд и Майкрофт Холмс приглашены к нотариусу на оглашение завещания знаменитого сыщика. Выясняется, что в последние годы жизни Шерлок Холмс пытался разгадать тайну коварного и, возможно, наделенного сверхъестественными способностями преступника, совершившего пятнадцать кровавых убийств. Каждое из них по своей жестокости превосходило все, что Холмсу приходилось когда-либо видеть. В своем завещании он поручает друзьям поставить последнюю точку в этом загадочном деле! На русском языке печатается впервые! Перевод с французского Ю. Воркуевой.