Авиньонский квинтет. Себастьян, или Неодолимые страсти

Глава первая

Воспоминания

Принц был раздосадован. И решил немед­ленно вернуться в Египет вместе с Аффадом, которому весьма сурово выговорил за то, что он уступил, по его словам, "капризу" и поз­волил себе влюбиться в Констанс. Он гово­рил и говорил об этом, пока посольский ли­музин вез их в женевский аэропорт. "Это со­вершенно неприемлемо, — произносил принц, — из-за вашего высшего предназначения и до­говора, который вы заключили с искателя­ми". Имелось в виду немногочисленное брат­ство гностиков в Александрии, к которому они оба принадлежали, глубоко веря в его принципы. Да, из-за этого Аффад действи­тельно чувствовал себя виноватым, так как пошел на поводу у своей страсти. Перед его мысленным взором вставало лицо Констанс, словно укорявшей его за то, над чем он был не властен. "Вы не имели права влюбляться, — брюзгливо продолжал принц. — Я не позво­лю ее обижать". У Аффада вырвался нетер­пеливый возглас. "Ничего такого, о чем вы говорите. Это называется совсем иначе. У ме­ня не engouement. Совсем другое. И не страсть". (Они говорили по-французски и на повышенных тонах.) После долгого мол­чания Аффад произнес: "Ничего подобного я не испытывал в прошлом. Как будто напо­ролся на мель — j'ai cale. Принц, я забыл обо всем на свете. Но вы говорите так, буд­то сами влюблены в нее". После этих слов Аффада принц впал в ужасную ярость, так как понимал, что тот прав. Произведя носом странный громкий шум, словно обиженный индюк, он достал батистовый платок и вы­сморкался.

Ничего не поделаешь. Коварным гоблинам любви вряд ли по вкусу питаться скудной нравственной пищей, предлагаемой современ­ным миром. Аффад с отчаянной страстью и раскаянием размышлял о тайном пространст­ве, или ареале, составляющем нравственную географию мистицизма. Однажды его друг Бальтазар сказал с сожалением: "Я думал, что сам строю свою жизнь, а на самом деле оказа­лось, что она шла сама по себе, не спрашива­ясь у меня. Мне потребовалось полвека, чтобы это понять! Вот уж удар по моему самомне­нию!"

— Ваше поведение старомодно, — вновь за­ говорил принц. — Теперь совсем другие про­тивозачаточные средства. Когда-то женщина появлялась в жизни мужчины как нечто непо­вторимое, а теперь она — товар, вроде сена. Доступность же породила презрение.

— Но только не к Констанс! — возразил Аффад.

— И к Констанс тоже! — воскликнул старик. Аффад задумался. Когда он в первый раз уви­дел ее, то не мог поверить собственным глазам, до того его потрясла ее уникальная красота.

— Ненавижу людей, которые ведут себя так, словно живут не в своем времени, — воинст­венно произнес принц, намеренно причиняя боль собеседнику.

— В общем-то, я тоже. Но в отдельно взятое мгновение какая-то часть нас живет не в нашем времени, хронологически она в предыстории, и ничего с этим не поделаешь. Поцелуи предков определенно влияют на наши чувства, поэтому мы всего лишь распространители любви, а не изобретатели. Еще меньше — вкладчики.

— Чушь! — сказал принц.

— Мне стало страшно, когда я понял, что это демоническое чувство еще не отжило свой век. Напрасно я старался не поддаться ему, еще как старался.

— Чушь! — вскричал принц и притопнул, си­дя в лимузине. Он был вне себя от... не толь­ко от душевной муки, но и от ревности.

— У вас такой вид, — сказал Аффад, — буд­то я — священник, нарушивший обет целомудрия. Но ведь я не давал такого обета.

Однако это была неправда, и дела обстояли намного серьезней, чем Аффаду хотелось бы. Речь в самом буквальном смысле шла о жиз­ни, смерти и жертвоприношении. Он не оправ­дал собственных надежд. В древние времена человеческими жертвоприношениями умиро­творяли именно этого демона. Сотни невин­ных юношей и девушек отдавали критскому Минотавру, чтобы его умиротворить.

— В мой последний день рождения тетушка Фатима прислала телеграмму: "Смерть не имеет значения для Него, и тебе не стоит ее бояться". Разве она не права?

— Да, не права, — заявил Аффад, понимая, что им движет чувство противоречия и нет смысла продолжать дискуссию. Перед ним стояла другая, теологическая, проблема, ведь ему предстояло отчитаться в своей преданнос­ти перед, назовем ее, Звездной палатой, перед так называемым тайным комитетом, имевшим полное право испытать его честность. В отли­чие от принца, комитет не знал о Констанс.

— На самом деле, у Констанс, как у медика, здравое отношение к любви, и это вызывает у вас недовольство, — проговорил он, ощущая, как мысли принца концентрируются вокруг его чувства к Констанс.

Однажды она пренебрежительно отозвалась о angoisse vesperale любви, о вечернем беспо­койстве, а потом вдруг обмякла, у нее выступили слезы, и она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Едва слышно она произ­несла: "Mon Dieu! Quel sentiment de derelic­tion!"

— Ладно, пусть чушь, как вы говорите, но очень дорогая форма "чуши". Она сляжет с высокой температурой, и ее angustia перейдет во врачебный долг. А как иначе иметь дело с огромными кучами сухих листьев, с множеством невротиков, которые осаждают ее?

Некоторое время они ехали молча, и принц с хмурым видом хрустел костяшками пальцев. Храброй девочке, думал он, приходится проти­востоять очарованию и безрассудству вкрадчи­вого дьявола в человеческом облике. И это сводило его с ума, потому что и Аффада он то­же любил, как только можно любить ближай­шего друга.

— Я не смею поделиться с вами моими тревогами, потому что вы слишком бурно на все реагируете. А что бы вы сказали, если б узнали, как мне хотелось, чтобы она забеременела — как хотелось посмотреть в лицо окончательной и бесповоротной катастрофе, которая навеки соединила бы нас? А?

Старик подпрыгнул от такого признания, но ничего не сказал, лишь долго смотрел вперед, прежде чем спросить:

— Она знает? Вы уверены?

— Увы, да! — ответил Аффад, почтительно придерживая принца за руку и не предполагая, что тот по-птичьему быстро взглянет на него и произнесет с неожиданным сочувствием:

— Вот несчастье! Бедная девочка! Но это лишь должно было придать твердости, даже жестокости вашему решению расстаться с ней. У меня такое чувство, что вы вели себя как настоящий трус и потерпели поражение от обоих — Эроса и Танатоса. Да, да, ужасное несчастье, мой мальчик. Полагаю, вы вините любовь в своей нравственной неустойчивости?

— Чушь! — в свою очередь произнес Аффад и покраснел, осознавая, как сильно им недо­вольны. Его мысли, проделав полный круг, обрели необычную мрачность, вызванную уг­рызениями совести и пониманием того, что, в конечном счете, именно тайному братству принадлежит его жизнь и в любой момент оно может решить вопрос о его будущем. Что же за проклятие эта любовь, которая натравливает друга на друга, влюбленного — на любимую. Все друзья оказались отодвинутыми в сторону, когда Констанс остановила на нем свой выбор.

"Себастьян, или Неодолимые страсти (1983) - четвертая книга цикла "Авиньонский квинтет" классика английской литературы Лоренса Даррела. Констанс старается забыть своего египетского возлюбленного. Сам Себастьян тоже в отчаянии. Любовь к Констанс заставила его пересмотреть все жизненные ценности. Чтобы сохранить верность братству гностиков, он уезжает в Александрию…