Дело Тутанхамона

Джордж Эдвард Станхоп Молине Герберт, виконт Порчестер, для немногих друзей просто Порчи, а для завистников будущий граф Карнарвон, размахнулся и ударил греческого матроса по лицу. На борту его яхты с красивым названием "Афродита" никто не смел ему перечить, даже во время бушующего шторма, когда команда уже потеряла всякую надежду на спасение.
Грек с трудом поднялся на ноги и пробурчал:
- Коку кранты... Шли бы лучше к штурвалу!
- Аппендицит, голубчик, излечим. К тому же кому, как не вам, знать, что Афродита - богиня моря. Вот пусть она и позаботится о судне и об экипаже, пока я буду делать операцию!
Не теряя больше ни минуты, Порчи спустился в каюту, куда велел перенести больного. Он нанял этого бразильца во время последнего кругосветного плавания и вовсе не собирался расставаться с ним из-за подобной ерунды. Несчастный кок корчился от боли.
Упав на колени, матросы принялись молиться, в надежде умилостивить стихию. Порчи этого не выносил. Какое вопиющее отсутствие самообладания! С тех пор как он овладел искусством мореплавания на Средиземном море у берегов отцовской виллы в Портофино, что на итальянской Ривьере, ему ни разу не приходилось взывать к Всевышнему. Решать свои проблемы виконт предпочитал самостоятельно, не докучая Небесам, где решались вопросы поважнее, чем спасение утопающих.
Он заставил кока выпить полбутылки отменного виски, затем сел за пианино и принялся играть "Двухголосные инвенции" Иоганна-Себастьяна Баха. Спиртное и возвышенные звуки музыки должны были умиротворить больного. Уж если не останется в живых, так пусть хотя бы скончается достойно!
Матушка на смертном одре заставила Порчи пообещать, что тот будет достоин воспитания, полученного в родовом замке, и не опустится до зрелищ низких или недостойных. Поэтому прежде, чем резать брюхо подозрительному бразильцу, на счету которого наверняка имелась парочка убийств, виконт принес извинения манам1 покойной родительницы.
Взглянув на Порчи воспаленными глазами, больной осмелился спросить:
- Вам ведь это не впервой?
- Я оперировал добрый десяток раз, друг мой, и всякий раз удачно. Доверьтесь мне, все будет хорошо!
На самом деле Порчи был завзятым книгочеем. Родной английский он знал так, как его следует знать выпускнику Кембриджа, а еще владел немецким, французским, латынью, древнегреческим и парой редких средиземноморских диалектов. Он прочел несколько справочников по хирургии и постарался выучить, как удалять воспаленный аппендикс - напасть моряков, отправлявшихся в дальнее плавание, а также обзавелся набором инструментов, которому мог бы позавидовать настоящий врач.
- Закройте глаза и подумайте о вкусной еде или знойной красотке!
Кок ухмыльнулся и послушно закрыл глаза. Воспользовавшись этим, Порчи оглушил его ударом колотушки. После нескольких драк в сомнительных питейных заведениях на Антильских островах и островах Зеленого мыса он мастерски владел подобным приемом "обезболивания".
Виконт уверенно оперировал, думая о том, как в детстве сам чуть не умер от кори, когда его, лежавшего в горячке, окатывали ледяной водой. В Итоне было не лучше. Порчи ненавидел тамошних профессоров, самовлюбленных и надутых, поэтому решил учиться сам, не торопясь и не оглядываясь на оценки. Его сочли лентяем, а он меж тем стремился овладеть искусством мыслить глубоко и независимо. Юноша коллекционировал марки, фарфор, французскую гравюру и заспиртованных змей, а чтение классиков, будь то зануда Демосфен, брюзга Сенека или задавака Цицерон, наводило на него глубокую тоску. В Тринити-колледже ему чуть не нашлось дела по душе - он предложил за свой счет восстановить первоначальный рисунок на панелях своей комнаты. Правда, директор возмутился и пожаловался отцу на недопустимое поведение сына и наследника, которому пристало бы хранить великосветские традиции, вместо того чтобы откровенно их высмеивать. Поэтому молодому аристократу и спортсмену оставалось только путешествовать. Он побывал на юге Африки, на австралийском континенте и в Японии, но так нигде и не сумел найти покоя.
От скуки Порчи начал читать трактаты по истории и очень их полюбил. Как не похож был славный древний мир на обывательские будни крошечной Европы! Особенно виконту нравился Египет, где в древности со вселенским размахом строились колоссальные гробницы-пирамиды. Но на египетскую землю пока ступить не довелось - мешало обычно несвойственное ему чувство робости.
Виконт с удовлетворением осмотрел шов.
- Что ж, совсем недурно! Не поручусь, что малый выживет, но вот учебник оказался неплохим. Решительно, нет ничего лучше доброй книги!
Настало время ужина. Молодой человек переоделся в белый китель и серые фланелевые брюки, надел капитанскую фуражку и поднялся на палубу, где команда все еще молилась, а ветер свирепствовал.
- Бог милостив, - заметил виконт. - Никого не смыло за борт!
Увидев капитана, матросы вскочили с колен и сгрудились вокруг него.
- Спокойствие, господа! Наш кок избавлен от стеснявшего его аппендикса, однако вряд ли сможет сразу взяться за стряпню! Мы будем ужинать чем Бог послал, пока не остановимся в порту. Но подобный инцидент не должен помешать вам нести вахту!
Виконт был красив. Высокий чистый лоб с венчавшей его светлой рыжеватой шевелюрой, аристократический нос, волевой подбородок и аккуратно подстриженные усы. Когда он стоял у штурвала, то выглядел победителем, отправляющимся в неизведанные дали.
О том, что этот образ являлся обманчивым, знал только Порчи. Он был бы рад пустить на ветер часть наследства, чтобы сделать свою жизнь более осмысленной. Несмотря на светлый ум, глубокую культуру, огромное состояние и возможность делать все, что заблагорассудится, и так, как в голову взбредет, он чувствовал себя пустым и никчемным.
Вдруг раздался возглас матроса-грека:
- Кок жив! Я видел его, он открыл глаза!
- А разве я не обещал его спасти? - пожал плечами виконт.

2

Вот уже полчаса, как элегантный, стройный мужчина со строгим выражением лица и задумчивым взглядом следил за юным Картером.
Говард, наслаждаясь солнечным деньком, установил этюдник прямо в поле. Неподалеку жеребенок сосал мать. Тем летом в Норфолке стояла чудная погода, и можно было неустанно рисовать, запечатлевая прелестные картины сельской жизни. Семнадцатилетний юноша шел по стопам отца и собирался стать художником-анималистом. Он не посещал сельскую школу, ведь отец сам обучил его читать, писать, а также рисовать красками, в основном собак и лошадей. И, несмотря на то что у мальчишки имелось восемь братьев и сестер, Говард ощущал себя единственным, ведь только он смог воспринять отцовские уроки и намеревался продолжить его дело. Ему лишь предстояло доказать, что он сможет прокормиться собственным искусством, поэтому прилежно рисовал, стараясь вникнуть в каждую деталь.
Говард родился в Лондоне, в квартале Кенсингтон, девятого мая 1874 года. Потом семья переехала в Сваффем, тихую, утопающую в зелени деревушку, где и прошло безмятежное детство мальчика.
Накануне описываемых нами событий случилось маленькое чудо - Говард впервые оказался доволен своей работой. На его последнем рисунке лошадь получилась как живая, хотя ноги оказались чуть толстоваты и не очень удалась морда. Но линия была уверенной и твердой, а значит, к нему постепенно приходило мастерство!
Мужчина сорвал безвременник, сунул цветок в петлицу и пошел к подростку, который, заметив его, вскочил и самым неподобающим образом уставился на незнакомца. Тот медленно шагал по высокой траве, не боясь запачкать дорогие брюки, а подойдя к этюднику, как ястреб впился взглядом в акварельку.
- Недурно, - сказал он. - Ты ведь Говард Картер, если не ошибаюсь?
Парнишка не любил богачей: друг перед другом они расшаркивались, а теми, кто попроще, командовали, не стесняясь.
- Я вас не знаю. Вы не здешний!
- Увы, нас некому представить, кроме разве что кобылицы, а она явно занята, - улыбнулся незнакомец. - Поэтому просто скажу, что мое имя Перси Ньюберри! У нас с тобой есть общая знакомая. А теперь нарисуй мне, пожалуйста, утку!
- Это еще зачем?
- Наша общая знакомая, леди Амхерст, та дама, что живет в соседнем замке, сказала, что ты хорошо рисуешь. Она купила три твоих работы. Не спорю, эта кобыла удалась тебе, но вот утка...
Говард вспылил, схватил листок и за минуту сделал восхитительный набросок дикой утки.
- Да, леди Амхерст не ошиблась, - снова улыбнулся Ньюберри. - Хочешь рисовать для меня кошек, собак, гусей и прочую живность?
- Вы что же, собиратель?
- Я - профессор-египтолог Каирского университета. Он находится в Египте.
- Ух, как далеко!
- Да, очень! Зато Лондон ближе.
- А при чем тут Лондон?
- При том, что там находится Британский музей. Хочешь там побывать?
Говард знал, что это самый большой музей в мире! Отец рассказывал. Может быть, когда-нибудь там будет выставлена его работа!
- Так ведь у меня денег нет! Проезд, постой...
- Об этом не тревожься. Готов ли ты оставить отчий дом, деревню, скажем месяца на три?
Высоко в небе вились ласточки. Где-то на опушке стучал дятел. Оставить Норфолк, мать, отца, проститься с детством... Этюдник покачнулся и упал.
- Когда едем?
* * *

Несколько месяцев Говард сидел, не разгибаясь, за столом и рисовал иероглифы в виде зверей, людей, предметов, зданий, геометрических фигур и других знаков, составляющих священный для египтян язык. Сначала Говард рисовал, не задумываясь над смыслом, но само начертание величественных символов преображало его мысль и руку. Он старался аккуратно воспроизводить те образцы, которые давал ему профессор Ньюберри, и постепенно выучился писать, подобно древним египтянам.
Работал Говард в одиночестве, ни с кем в музее не сдружившись. Чопорных джентльменов он дичился. Ему было спокойно только в обществе иероглифов...
Лондон накрыла пелена дождя. Явившись в кабинет к профессору Ньюберри, Говард увидел на столе свои рисунки.
- Весьма тобой доволен, - заявил Ньюберри. - Хочешь стать самым юным членом фонда исследования Египта?- А что мне придется делать? - недоверчиво спросил Говард.
- Сказать по правде, Говард, - усмехнулся Ньюберри, - ты самый неприветливый и дерзкий юноша, который мне когда-либо встречался!
- Что, это очень дурно?
- Жизнь покажет. А что касается частного исследовательского фонда, который будет счастлив видеть тебя в своих рядах, то его задача состоит в изучении искусства и культуры Древнего Египта.
Несмотря на твердое намерение казаться совершенно безразличным, Говард просиял:
- Значит, я буду снова рисовать иероглифы?!
- Боюсь, что нет.
Говард решил, что Ньюберри над ним насмехается.
- Я допустил какую-то ошибку? Вы что, хотите от меня избавиться?
- Горячность может повредить тебе, мой мальчик!
- Советы после, а сначала - правду!
Ньюберри заложил руки за спину, повернулся к окну и стал смотреть на улицу. Шел дождь.
- Говард, иероглиф "утка" означает "ядовитый". Один раз ущипнет, а потом всю жизнь будешь мучиться!
- Да я их тысячу готов нарисовать!
- Тебе придется всем для этого пожертвовать!
Говард не дрогнул.
- Я готов, профессор!
Ньюберри медленно повернулся к юноше.
- Вот вы и археолог, мистер Картер! Осталось только...
- Что же?
- Собрать вещи. Завтра мы с вами отправляемся в Египет!

3

Александрию Говард так и не увидел, ибо профессор Ньюберри спешил на каирский поезд. Ступив на египетскую землю, юноша внезапно почувствовал себя совершенно свободным. Семнадцать проведенных в Англии лет, родители - все осталось позади. Им овладел пьянящий восторг: он находился в стране с великой многовековой историей, а впереди была целая жизнь!
Говард волок чемоданы профессора, набитые ценным научным материалом, и едва успевал смотреть по сторонам. Во всяком случае, яркого, благоуханного Востока здесь и в помине не было. Только железнодорожные пути, телеграфные провода, почтамт и привокзальная толчея.
Зайдя в вагон, они устроились у окна.
- Вот, Говард, полюбуйся, какой прогресс! Увы, теперь в этой стране государственный язык - арабский. Выходит газетенка с призывами к борьбе за независимость. Безумие какое-то! Ведь без нас Египет ожидают крах и нищета. Проклятая газетка называется "Аль-Ахрам", что в переводе означает "пирамиды". Ты только вдумайся, какая профанация! Однако, к счастью, ничего у них не выйдет. Всех экстремистов бросят за решетку, слово Ньюберри!
Профессор еще что-то говорил, но Говард засмотрелся на пейзаж, мелькавший за окном. Между полями журчала вода, под солнцем спали деревеньки, стайки птиц с белым оперением взлетали над зеленой гладью, поросшей камышами, погонщики вели тяжело навьюченных верблюдов. Говарду все было в диковинку, и он смотрел в окно не отрываясь.
- А рисовать? - напомнил Ньюберри.
Смутившись, юноша достал альбом и принялся за дело.
- Труд, Говард, прежде всего труд! Теперь ты - молодой ученый, даже если ничего еще не знаешь. Тебе надо подмечать да размышлять, не то поддашься чарам этих мест и душу свою здесь оставишь!
* * *

Все смешалось: расы, языки и разноцветные тюрбаны. Вокруг сновали египтяне, сирийцы, армяне, персы, турки, бедуины, евреи и европейцы, шествовали женщины в чадрах. Торговцы тянули за собой осликов, навьюченных мешками с люцерной или связками горшков. Крыши ветхих домов были завалены мусором, вонь экскрементов смешивалась с ароматом специй, под ногами чавкала жирная грязь, из дверей выглядывали лавочники. Прямо на улицах дымились печи, где жарилось мясо и выпекался хлеб. Крестьянки несли на головах корзины с едой, из которых коршуны выхватывали пищу. То был Каир, великий древний город. Говард был ошеломлен.
Они остановились в центральной гостинице, которая точь-в-точь походила на лондонскую. Профессор заказал овощной суп и овсянку, и, поужинав, Говард уснул, усталый и счастливый, под неумолкающий гул городских улиц.
Профессор растолкал его в пять утра.
- Говард, подъем! У нас важная встреча.
- Так рано?
- Нужный чиновник бывает в присутствии только по понедельникам, с шести до одиннадцати. Если мы к нему не поспеем, то проторчим здесь еще целую неделю!
Открывались первые кофейни. Редкие прохожие ежились от холода. Прохладный ветерок разогнал облака, на небе показалось бледное солнце, и его первые лучи позолотили минареты. У ворот мечети Мехмет Али сменились часовые.
Ньюберри свернул на грязную улочку, заваленную деревянными ящиками, остатками дичи и грудами мусора. Дома здесь наполовину развалились и осели, соприкоснувшись балконами, поэтому женщины могли болтать с соседками, не выходя на улицу. Путники быстро прошли мимо нищих, миновали торговцев апельсинами и сахарным тростником и очутились перед воротами старинного дворца. Старые сторожа поклонились профессору, тот торопливо кивнул им в ответ и устремился вверх по некогда шикарной мраморной лестнице. Говард не отставал.
В сопровождении нубийца в длинном красном одеянии они прошли к кабинету, двери которого охранял его столь же могучий земляк.
- Меня зовут профессор Ньюберри! Доложите его превосходительству, что я прибыл.
"Его превосходительство", маленький усатый тиран с постоянно дергающимся лицом, любезно согласился их принять. Он восседал в кресле над кипами бумаг и папок с документами. В тесном кабинете стулья для посетителей отсутствовали.
- Рад снова видеть вас, профессор. Чем обязан?
- Вверяю вам свою судьбу, ваше превосходительство!
- Да хранит нас Аллах! Кто этот юноша?
- Мой новый помощник, Говард Картер.
- Добро пожаловать в Египет!
Говард неуклюже поклонился. Он не смог выдавить из себя слова "ваше превосходительство". И вообще зачем такой большой ученый, как Ньюберри, тратит время на болтовню с этим задавакой?
- Как поживают ваши близкие?
- Чудесно. А у вас цветущий вид, профессор!
- Не столь цветущий, как у вас, ваше превосходительство!
- Ах, вы мне просто льстите! Намерены ли вы снова посетить Средний Египет–
- Как будет угодно вашему превосходительству!
- Еще как угодно, профессор! Ваши документы на самом верху вот этой стопки, слева. Как бы мне хотелось подписать их и вручить вам, но увы...
Ньюберри побледнел и встревоженно спросил:
- Там что же, беспорядки?
- Да нет, местные племена ведут себя вполне миролюбиво.
- Опасно на дорогах?
- Нет, все тихо.
- Что же случилось, ваше превосходительство?
- Издержки! Нынче все подорожало. Увы, та сумма, что вы тогда оставили, нынче слишком мала!
Профессор, казалось, вздохнул с облегчением.
- Извольте сообщить мне разницу, ваше превосходительство!
- В два раза больше, чем в прошлый раз.
Ньюберри вынул из кармана сюртука пачку банкнот и вручил ее коротышке, который рассыпался в благодарностях, открыл тайник в стене, спрятал взятку, а затем соизволил выдать необходимые бумаги.
Нубиец принес кофе по-турецки. Профессор с чиновником обменивались ничего не значащими фразами.
Едва покинув кабинет, Говард воскликнул:
- Да это же шантаж!
- Нет, это ритуал.
- Я никогда бы не пошел на поводу у вымогателя!
- В Европе, Говард, вымогатель действует, прикрываясь законом, а здесь все происходит открыто. За все надо платить и следует знать верную цену, не то сойдешь за дурака. - Профессор усмехнулся и добавил: - А ведь я заплатил ему пустяк. Ты же увидишь настоящее сокровище!

Зловещая надпись над склепом гласила: "Тех, кто потревожит сон фараонов, постигнет смерть". Но свет факела уже проник в гробницу. Спустя несколько часов Говард Картер и граф Карнарвон вписали свои имена в историю. Они нашли золотой саркофаг, в котором хранилась мумия самого Тутанхамона! Нищий художник и избалованный миллиардер вмиг превратились в великих ученых, которым не положено верить во всякие проклятия. Но... пророчества не зависят от веры, они все равно сбываются. Спустя год, после серии загадочных смертей, за жизнь ученых уже никто не давал и полдирхама. Удастся ли им, потревожившим прах великого фараона, избежать злого рока, и что на самом деле кроется за многовековым проклятьем?..