Красивая жизнь: Марчелло Мастрояни рассказывает

Несколько откровенных признаний для автобиографии

1958: Характер

Энрико Рода однажды спросил его:
— Чего вы боитесь больше всего на свете?
— Завтрашнего дня.
— Какое критическое суждение о вашей персоне вызвало у вас наибольшее раздражение?
— "Очаровательно развязный".
— Что отличает сегодняшних актеров от актеров прошлых лет?
Автомобиль.
— Кто первый актер в Истории?
— Адам, вынужденный исполнять роль жениха, мужа, отца и так далее.

1964: Уточняем

Из беседы с Артуро Лузини:
— Небольшое уточнение: буква "я" в слове "Мастроянни" произносится протяжно. В мире кинематографа меня считали жеманным, если не экзотическим типом, а я и не возражал.
— Вы самолюбивы?
– Пожалуй, не очень. Я не злодей, не подлец, и доволен уже этим. Но мне бы хотелось стать более твердым, волевым. Меня всегда восхищали великие в других сферах деятельности — выдающиеся ученые, врачи, инженеры, адвокаты, архитекторы и так далее. В общем, я считаю себя робким и слабохарактерным. То, о чем я говорю, прямо подтверждает моя способность хорошо представлять на экране посредственных личностей — барона Чефалу в "Разводе по-итальянски", профессора Синигалья в "Товарищах", рефлектирующего интеллектуала в "Восьми с половиной".
Как-то Микеланджело Антониони сказал мне, что пожелал бы своему злейшему врагу не смерти, но вынужденного безделья. И был совершенно прав.
— А что вы можете сказать о Софи Лорен?
— Я знаком с Лорен и Понти, можно сказать, целую вечность и могу сказать, что чувствую по отношению к Софи восхищение и нежность. Это сущая правда: не больше и не меньше.
— Вы суеверны?
— Нет.
— И никогда к гадалке не ходили?
— Однажды меня затащили к Марианне Лайбл, актерской ясновидящей. Это было перед "Сладкой жизнью". Я по знаку зодиака Весы, и Марианна предсказала мне большой успех, но добавила, что в будущем меня не ждут никакие серьезные потрясения и перемены. Будто бы я не смогу их выдержать и еще меньше — вызвать.

1967: Кто я такой

Из беседы с Льеттой Торнабуони:
– Может быть, кино так прекрасно потому, что это сущий караван-сарай. Чего здесь только нет: чистокровные рысаки и змеи, львы и хорьки, тигры и тараканы. Однако обнаружить вдруг кучу тараканов не очень-то приятно. Мне от них плохо делается.
Я не звезда. Я совершенно не хочу казаться кладезем талантов. Я никогда не делал ничего, чтобы кому-то понравиться. Я не нравлюсь самому себе и отношусь к своей работе в высшей степени критично.
Мальчишкой я себе совершенно не нравился физически. Мне хотелось быть атлетически сложенным, сильным и мускулистым: в фашистской молодежной организации меня убедили, что настоящему мужчине подобает быть именно таким, а я был худышкой с впалой грудью и цыплячьими ножками.
Я не красавец и никогда им не был. У меня совершенно незапоминающееся, дюжинное лицо, даже немного простонародное.
А еще я недостаточно смел, все время озираюсь по сторонам в поисках западни и предпочитаю, чтобы важные решения принимали за меня другие. На самом деле я не просто ленив — я прямо-таки асоциален. Не люблю командные игры – предпочитаю развлекаться самостоятельно.
Я предпочитаю находиться в обществе знакомых мне людей только из эгоизма. Так удобней, я уже знаю, как с ними себя вести. Не люблю, когда меня с кем-то знакомят: во-первых, это утомительно, во-вторых, потом обязательно возникают какие-нибудь проблемы. Лучше уж просто упустить такую возможность.
Я квалифицированный строитель: вот что я должен был делать и вот где мне следовало оставаться — на стройплощадке с каменщиками. Там, по крайней мере, не требуется быть яркой личностью, иметь индивидуальность.

1971: Против развода

Из беседы с Орианой Фаллачи:
– Во мне нет ни силы, ни решительности. Я "душка", а мужчина не должен быть "душкой".
Однажды я летел в Канны на самолете, и мы попали в грозу. Каким-то образом мне удалось проспать всю дорогу: так солдат спит в окопе под грохот канонады. Это была единственная реальная опасность, когда-либо угрожавшая моей жизни, и слава Богу, что больше мне ни разу не представлялся случай продемонстрировать свой героизм. Я никогда не служил в армии, никогда не воевал, не носил военную форму и даже в кино ни разу не держал в руках оружие. Ко всему прочему, я и стрелять-то не умею.
У меня нет никакого желания разводиться . Это все очень по-католически, я знаю, но я не говорю о браке как о таинстве, я говорю о разводе как о боли.
Выкуриваю семьдесят сигарет в день, пью как лошадь. Это мне помогает. Притупляет чувства и вызывает аппетит. Ем я жадно. И мои интересы никогда не были возвышенными. Они сводятся к автомобилям, к обуви, к одежде. Обожаю хорошую одежду, и у меня ее много.
Я не слишком щедр. Делаю подарки только тем, кого люблю, и тем, кто любит меня. Женщинам — это правда — дарю иногда домá. Мой брат называет меня "Gabetti Lover" .

1975: Я не придурок

Из беседы с Джерманой Монтеверди:
– Я читаю газеты, и когда читаю о себе, прихожу в негодование. Речь идет словно о шимпанзе в клетке, вполне симпатичном с виду, но очень уж придурковатом. Так вот: я не придурок.
Считаю себя, несмотря ни на что, хорошим отцом.

1994: Спасибо, жизнь

Из беседы с Аленом Эльканном:
– Я очень благодарен жизни, она была ко мне щедра. У меня была удача, много любви, успех, деньги. Я сорил ими и буду поступать так и впредь. Будущее меня не заботит.

1996: Старость

Из беседы с Эудженио Скальфари:
– Когда мы с дочерью в Париже переходим улицу, она держит меня за руку.

МАРЧЕЛЛО НЕ ИДЕТ НА ВОЙНУ

Марчелло Мастроянни: 160 фильмов. Известен во всем мире как "латинский любовник". Это определение, данное ему американцами и в каком-то смысле отметившее всю его жизнь, ему не нравится. "Есть землемеры, — говорит он, — у которых было больше приключений, чем у меня".
В небольшой комнатке в апартаментах во время одной из его гастрольных поездок мы провели много часов, беседуя о его прошлом. С некоторой толикой бесстыдства, признаваясь порой в совершенно мальчишеском поведении, но не ведя никакого "списка побед".
Недаром ему предложили сыграть старого Казанову: такова сила личного обаяния и невольно возникающих аналогий. По мнению специалистов, у венецианского авантюриста было сто шестнадцать любовниц, хотя это ничто в сравнении с достижениями писателя Жоржа Сименона — бельгийца, на счету которого пятьсот любовных связей и десять тысяч мимолетных встреч, правда с оговоркой, что среди этих женщин шесть тысяч были "профессионалками".
"Неправда, — говорит Марчелло, — что я Казанова. Я сыграл его в соответствии с замыслом Этторе Сколы, но моему герою уже стукнуло семьдесят , у него было недержание и другие возрастные проблемы. Это весьма симпатичный персонаж — полный меланхолии из-за ностальгии по утраченной молодости и осознания невозможности найти свое место в меняющемся мире. Он тонко острит, и тот факт, что даже конюх позволяет себе ему грубить, приводит его в смятение".
Марчелло не нравится многое: почти все телепередачи, к примеру. В том числе — из-за вульгарности некоторых ведущих, вопящих и получающих за это миллиарды лир, или из-за тех "выдающихся артистов", что рассказывают подробности своих любовных похождений. Правда, он пытается оправдать это нуждой в деньгах и страхом, что их забудут. "Я никогда не стану рассказывать, — говорит он, — о личных, интимных вещах".
Он ни о чем не сожалеет, но тоскует по прошлому, все более и более отдаленному. "Для счастья ничего не было нужно. Я постоянно мысленно возвращаюсь в те годы, когда самой большой, едва ли не ребяческой радостью было возвращаться домой в два часа ночи, просидев после ужина четыре-пять часов с приятелями на какой-нибудь загородке, подначивая друг друга: "Кто лучше – француженка или испанка?" — совсем как в фильмах Феллини.
У нас с Федерико Феллини немало общего: мы принадлежим к одному поколению, и нас многое связывает. Это друг, который готов принять твою сторону и в огорчениях, и в спорах. Даже когда в молодости в кафе где-нибудь на окраине мы обсуждали, какие девушки более сексуальны – с бритыми или волосатыми подмышками, – нам удавалось прийти к компромиссу. По крайней мере зимою".
Да-да, мир изменился. И мы меняемся вместе с ним. "Мне, — признается Мастроянни, — грех жаловаться на судьбу. Всю свою жизнь я делал то, что хотел. Мне некого и не в чем упрекнуть. Возможно, я не иду в ногу со временем, но что поделаешь? Я оптимист по натуре — просто так легче жить".
Федерико уже как-то говорил, к чему, по его мнению, должен стремиться мужчина: "Никого не доводить до слез". И конечно, все прикрывать шуткой. Мы ведь итальянцы.
Феллини явил миру нашу нищету и наше простодушие. В его Казанове всего понемногу: что-то от большого ребенка, от провинциального ковбоя, от призрака, который не находит покоя из-за своего образа жизни; его не отличишь от множества наших соотечественников — из-за его "угодливости, инфантильной зависимости от властей, желания всегда искать помощи у женщины — матери, сестры, судьбы, колдуньи".
"Феллини, — говорит Мастроянни, — изменил ход моей карьеры, дав мне возможность играть в более широком диапазоне. Тем не менее я не Казанова. Это легенда, не имеющая ко мне никакого отношения. И я не обольститель: в моем случае встреча всегда происходила на середине пути. Я не знаю, что такое обаяние, соблазнительность, физическая красота и красота духовная, но есть нечто, что не поддается оценке".
Жена Мастроянни однажды сказала: "Таков уж Марчелло: порхает туда-сюда безо всякой цели".
Но один мотив, мне кажется, у него все-таки есть: он всегда стремится ускользнуть, уйти. Его вдохновляют путешествия и чужие страны. Только ради этого он принимает порой странные предложения от никому не известных режиссеров. Всегда, по его словам, в предвкушении нежданных встреч, которые, однако, не затрагивают чувств.
У меня множество знакомых, но немногим из них удается, как Марчелло, сохранять невероятную искренность и верность себе. Известность, которую принес успех, его смущает; все заработанное — как он уже признался — тут же тратится. Он любит жизнь и, хотя она полна самых разнообразных событий и переживаний, осознает, что дорога, которую ему еще предстоит пройти, не бесконечна.
Этот мужчина, обнимавший на экране и в жизни не одну легендарную женщину и множество раз вынужденный говорить об этом, потому что желтая пресса не давала ему спуску, с нежностью вспоминает свою первую любовь: "Я влюбился, насколько я помню, в девочку с косичками, которую звали Сильвана. Она жила неподалеку от меня. Я вспоминаю один эпизод, до сих пор вызывающий у меня улыбку. Тогда мы с родителями жили у брата матери, железнодорожника, в небольшом загородном домике, перед которым был разбит сад, а сзади — огород. Однажды я сказал ей: "Сейчас я украду розу и принесу тебе". Но мне показалось, что роза недостаточно сильно пахнет. Я взял флакон духов, вылил несколько капель на цветок и понес его Сильване. Мне казалось, что я совершаю нечто необыкновенное. Потом я проводил ее домой, поцеловал и долго ходил под ее окнами взад и вперед. Вот и все. Больше я ее не видел".
Так кто же такой этот Марчелло Мастроянни, получивший бессчетное количество номинаций на "Оскар"? Грегори Пек, обойдя его однажды на финальной церемонии, сделал честное и щедрое признание: "Я счастлив, но Мастроянни заслужил эту награду больше".
А еще — почетный доктор, кавалер ордена Почетного легиона и Большого креста Итальянской Республики, обладатель множества кубков, золотых статуэток, крылатых викторий и "серебряных лент", собранных, с соответствующими дипломами в рамочках, в углу ванной комнаты его римского дома. Так уютнее.
"У меня такое ощущение, — говорит Мастроянни в семейном кругу, — что все эти награды вручили не мне". Кажется, Марчелло обязан ими своей лени или даже своему одиночеству. В нем действительно нет ничего от кинозвезды.
Я бы хотел предварить слова Феллини о нашем герое одним замечанием: оба они воспринимают действительность как непредсказуемое и захватывающее повествование.
"Марчелло, — говорит Федерико, — выдающаяся личность. Преданный друг, чистосердечный и искренний человек, исполненный здравого смысла, из тех, кого можно встретить только в романах или некоторых американских фильмах 30-х годов. Его дружба – искренняя, редкого качества, основанная на полном взаимном доверии".
На самом деле Марчелло не считает, что между ними такое уж большое сходство: "Иногда мы даже обманывали друг друга по мелочам, но делали это из самых лучших побуждений. Ну знаете – телефонный звонок невпопад, разыгравшееся воображение. Как солдаты, которым нужно убить время.
Вот маленький пример. Однажды в Гаэте мы выбирали места для съемок. Был уже вечер, Федерико прикорнул, потому что неважно себя чувствовал, потом проснулся и, не желая признаваться в слабости, сказал: "Давай остановимся на постоялом дворе, закажем каштаны с красным вином, попросим какую-нибудь пышную красотку натопить нам баню, а потом, счастливые, уляжемся спать".
Федерико называл его "Снапораз" – "старина Снапораз" .
Квалифицированный строитель, Мастроянни хотел одно время стать архитектором, однако профессия актера полностью отвечала его потребности прятаться, придумывать себе другую биографию, и сейчас он благодарен тем, кто убедил его следовать своему истинному призванию — вживаться в образы, наполнять их своими мечтами, своей неуверенностью. Даже своим эгоизмом, хотя, к его чести надо сказать, он всегда признавал этот свой недостаток и не требовал никакого снисхождения к себе. Он прекрасный рассказчик — его истории полны юмора и сюжетных хитросплетений. У него проблемы со сном, и даже подушка, не отвечающая полностью его строжайшим требованиям, может стать причиной бессонной ночи. В подобных случаях, чтобы погрузиться в предшествующую сну сладкую дрему, он воображает себя альпийским стрелком: у него есть форменная шапка с черным пером, он надевает ее и обретает покой.
В последнее время — не всегда, потому что здоровье начинает ему изменять. Одна американская газета приписала ему высокопарную сентенцию, которую он в действительности никогда бы не произнес: "Я чувствую на шее дыхание смерти", — и брат Руджеро, великий киномонтажер, прислал ему шутливую телеграмму: "Купи себе свитер с высоким воротом".
Самому Руджеро следовало получше следить за своим сердцем: его унес инфаркт, а Марчелло был в этот момент далеко — в устье одной португальской реки. Глотая пыль и укрываясь от порывов ветра, он снимался в очередном фильме. Это сделало его еще более одиноким .
"Славный малый с чистым лицом" постарел, но сохранил свою былую скромность. "Мы с Федерико сильно отличались друг от друга — ростом, цветом волос, уровнем культуры, артистическими качествами. У меня крестьянские руки, у него – изящные. Его обвиняли в антифеминизме. Все мужчины немного женоненавистники, велика важность! Он просто разговаривал с женщинами и таращился на них как похотливый мальчишка". В этом, по крайней мере, Мастроянни на него не похож: "Я не из тех, кто выставляет напоказ свои любовные похождения; когда у меня есть девушка, я всегда стараюсь это скрыть. Это на экране я был и гомосексуалистом, и импотентом, и обманутым мужем, и даже беременным!"
Феллини рассказывает: "Нас познакомила Джульетта. Она рассказала мне о нем, потому что они вместе играли в театре. Однако роль, которую он исполнил в "Сладкой жизни", изначально предназначалась для другого актера. Де Лаурентис настаивал на кандидатуре Пола Ньюмена. Ньюмен, однако, уже был кинозвездой и выглядел бы неубедительно в образе репортера-провинциала, рыскающего вокруг виа Венето в компании дружков-фотографов. Каким я представлял себе этого журналиста – честолюбивого скептика и краснобая, способного найти выход из любого положения? Я просмотрел многих актеров, потом решил встретиться с Марчелло. Мы поехали покататься на машине и сразу же начали болтать, словно двое мальчишек. Рассказывали друг другу такие вещи, которые обычно поверяют только старым друзьям, и вскоре выяснилось, что мы с одинаковой злой иронией воспринимаем определенные ситуации и взаимоотношения. Так родился наш необыкновенный союз. Я заставил его сбросить десять килограммов веса (и это затем повторялось перед каждым новым фильмом) и сделал все, чтобы он выглядел как можно более нервным и беспокойным. Мы нарисовали ему фальшивые брови, припудрили лицо желтоватой пудрой, надели на него темные очки, черный костюм и галстук. Все эти наши маленькие ухищрения придавали ему слегка болезненный вид".
Правда во всем этом нагромождении выдумок состоит в том, что они познакомились в Театре искусств на представлении с участием молодых актеров. Кстати, тогда же Федерико впервые увидел Джульетту на сцене. Спектакль понравился. И Марчелло и Джульетта показались ему симпатичными, наивными, но очень талантливыми. Потом все обнимались и целовались в артистических уборных.
Вскоре после этого Марчелло отправился в кинотеатр "Капраника" смотреть "Маменькиных сынков" и вышел из зала восхищенный и потрясенный. Ему был известен адрес Джульетты Мазины, и он послал режиссеру телеграмму с поздравлениями, думая, однако, при этом: "Он скажет – чего надо этому придурку?" Решающая встреча состоялась летом во Фреджене: "Федерико сидел на пляже одетый, под зонтом, а чуть поодаль от него, в тени другого зонта, расположился Эннио Флайано. "А, Марчеллино, прекрасно, спасибо, что пришел. Мне надо снимать фильм для Де Лаурентиса, и он хочет Пола Ньюмена, но Пол такая важная персона, а мне нужно какое-нибудь новое лицо".

Марчелло Мастрояни (1924-1996) блистательно воплощал на экране самоуверенных красавцев и рефлектирующих интеллигентов, ленивых сибаритов и скромных служащих, став символом одного из самых обаятельных кинематографов мира - итальянского неореализма 50-60-х и "авторского кино" 60-70-х. В течение нескольких последних лет своей жизни Мастрояни откровенно беседовал с патриархом итальянской журналистики Энцо Бьяджи: это не было интервью в обычном смысле слова. Мастрояни вспоминал о молодости. Он признавался, что зарабатывал миллионы, но с чисто средиземноморским легкомыслием спускал их. Спорил с газетчиками, которые величали актера "латинским любовником". Он говорил о ярких творцах и не менее ярких женщинах, встретившихся ему на жизненном пути. И, конечно, восхищался своим великим другом - Федерико Феллини. Без иллюстраций. Бумага офсетная.