Камчатка: Роман

ПЕРВЫЙ УРОК: БИОЛОГИЯ

ж. Наука о живой природе.

1. ПРОЩАЛЬНОЕ СЛОВО

Последнее, что мне сказал папа, последним словом, которое я от него услышал, было слово "Камчатка".

Он поцеловал меня, оцарапав двухдневной щетиной, и сел в "ситроен". Машина покатила по извилистой ленте шоссе, то ныряя в ложбины, то вновь всплывая зеленым пузырем на гребнях холмов; и все съеживалась и съеживалась, пока ее вообще не стало видно. Я стоял как вкопанный, крепко зажав под мышкой коробку со "Стратегией", пока дедушка не положил мне руку на плечо и не сказал: "Пора домой".

На том все и кончилось.

Если надо, я расскажу подробнее. Дедушка любил повторять, что Бог — он в деталях. Он еще много чего любил повторять: например, что Пьяццолла – это не танго и что нельзя справлять нужду, прежде не вымыв рук: мало ли за что ты брался? Впрочем, это уже к делу не относится.

Распрощались мы на бензоколонке на Третьем шоссе в нескольких километрах от Доррего — это на юге провинции Буэнос-Айрес. Заодно и позавтракали там в кафе втроем — папа, дедушка и я. Взяли кофе с молоком и сдобные рогалики – их подавали в огромных, величиной с кастрюлю, керамических мисках с эмблемой "YPF" . Мама тоже зашла с нами в кафе, но весь завтрак просидела в туалете: что-то у нее случилось с желудком, ничего в организме не держалось, даже жидкость. Ну, а Гном, мой младший брат, дрых, широко раскинувшись, на заднем сиденье "ситроена". Во сне он все время дергался, точно заводная игрушка, сучил ногами и растопыривал руки — будто пытался захватить всю вселенную, стать королем бесконечного пространства.

Мне десять лет. Внешность у меня самая обыкновенная – мальчишка, каких миллионы. Особая примета, пожалуй, одна – непослушные волосы. Что с ними ни делай, все равно стоят торчком надо лбом, и потому кажется, что на плечах у меня не голова, а восклицательный знак.

Весна. В Южном полушарии октябрь – месяц золотого солнца, и это утро — не исключение: мир вокруг величествен, как дворец. В воздухе роятся летучие семена, которые у нас в Аргентине называют булочниками. Сложив ладони чашечкой, я ловлю эти драгоценные дневные звезды и тут же, дунув, отпускаю на волю с напутствием: "Ищите себе подходящее местечко".

(Фраза: "В воздухе роятся булочники" — привела бы Гнома в восторг. Он с диким хохотом повалился бы на землю, хватаясь за живот, — это ж надо, человечки в белых фартуках и обсыпанных мукой колпаках парят над землей, как мыльные пузыри.)

В моей памяти запечатлелись даже все те, кто находился в эти минуты на бензоколонке. Заправщик — усатый толстяк с темными от пота подмышками. Водитель "ики" — он как раз шел к туалету, на ходу пересчитывая огромные, с простыню, купюры. (Вношу поправку: дедушкин совет насчет мытья рук перед отправлением естественных надобностей тут все-таки уместен.) И автостопщик, который решил срезать угол через площадку заправки, торопясь навстречу дорожным приключениям. Бородатый, как библейский пророк; в его рюкзаке, точно зовущий к покаянию колокол, бренчат жестяные кружки.

Девчонка бросает скакалку и бежит к колонке — намочить голову под струей. И тут же возвращается, отжимая волосы; кап-кап — падает на пыльную землю вода. Только что капли были полновесными, сверкали на земле, похожие на надпись азбукой Морзе, — и вот их уже нет: распадаются на все более мелкие капельки. Повинуясь силе гравитации, они просачиваются вглубь между минеральными и органическими частицами почвы, находя себе лазейку там, где вроде и не протиснешься; оставляют кусочки своих душ, оживляя все попавшиеся по дороге комочки почвы, а сами постепенно умирают — жизнь утекает из них с каждой молекулой; и все-таки движутся дальше, пробираются к пылающему сердцу планеты, этому пламени, где Земля еще напоминает саму себя в период формирования.

(В глубине души всегда остаешься таким, как раньше.)

Девочка грациозно кланяется – неужели мне? Нет, просто нагнулась за скалкой. Снова начинает прыгать. Размеренно, как часы. С-с-с-с, с-с — свистит скакалка, разрезая воздух, очерчивая границы пузыря, внутри которого находится девочка.

Папа распахивает дверь бара и пропускает меня первым. Внутри нас ждет дедушка. Помешивает ложкой кофе с молоком. В его чашке бурлит настоящий водоворот.
Иногда воспоминание меняется. Иногда мама вылезает из "ситроена" лишь тогда, когда мы возвращаемся из бара, – пока мы завтракаем, сидит и что-то неразборчиво пишет на пачке своих любимых сигарет "Жокей-клуб". Иногда счетчик на бензоколонке работает наоборот – числа, выскакивающие на табло, не увеличиваются, а все уменьшаются и уменьшаются. Иногда автостопщик нас обгоняет: когда мы подъезжаем к бензоколонке, он уже голосует на обочине, словно ему невтерпеж открыть для себя еще не виданный мир и возвестить о спасении колокольным звоном жестяных кружек. Все эти расхождения меня не смущают: обычное дело. Просто я вижу то, чего не видел раньше; следовательно, я уже не совсем тот человек, который вспоминал эту сцену в прошлый раз.

Бесспорно, время — странная штука. Но мне часто кажется, – а это уже не бесспорно и еще более странно, — что все времена одновременны. Если кто-то хвастливо говорит, что живет сегодняшним днем, мне становится его слегка жалко, как человека, который входит в кинозал после начала фильма или пьет диетическую кока-колу – они лишают себя самого лучшего. По-моему, время — это как ручка настройки в радиоприемнике. Большинство людей раз и навсегда настраиваются на какую-то одну радиостанцию и только подкручивают ручку, чтобы передачи звучали чисто-чисто, без помех. Но кто сказал, что нельзя слушать две или больше станций сразу, все время переключаясь? Неужели идея о синхронности разных временных пластов так уж фантастична? Еще совсем недавно никто бы не поверил, что между двумя атомами может уместиться целая вселенная – но ведь умещается, и запросто. Так стоит ли смеяться над гипотезой, что по радиоприемнику времени можно в один и тот же момент слушать всю историю человечества?

Кое до чего мы доходим интуитивно, опираясь на опыт повседневной жизни. Доказать не можешь, но чувствуешь: внутри тебя сосуществуют все, кем ты был (и даже кем еще будешь?); сохраняя главные черты невинного и эгоистичного ребенка, не перестаешь быть пылким, безотчетно-великодушным юнцом; а параллельно ты – и тот стоящий обеими ногами на земле, но не забывший свою мечту взрослый мужчина, и, наконец, ты — старик, для которого золото – просто металл, старик, утративший зрение и обретший прозорливость. Когда я предаюсь воспоминаниям, мой голос иногда звучит так, словно мне снова десять, а иногда — с высоты семидесяти лет, до которых мне еще жить и жить; бывает, что он звучит и, так, как должен звучать в моем теперешнем возрасте... или в том возрасте, на который я себя чувствую. Те, кем я был, есмь и буду, непрерывно беседуют между собой и стараются друг друга переделать. Идея, что мое прошлое и настоящее сообща предопределяют мое будущее, весьма банальна. Но – я это нутром чувствую — мое будущее и настоящее, в свою очередь, сообща властны менять и мое прошлое. Когда я начинаю вспоминать, тот, давнишний "я" подает реплики и жестикулирует все достовернее и достовернее, точно с каждым разом все глубже и лучше понимает своего персонажа.

Числа, мелькающие на счетчике бензоколонки, все уменьшаются и уменьшаются. Я не могу их остановить.

Дедушка снова забирается в кабину пикапа — ставит ногу на подножку, напевая свое любимое танго: "Признайся, чем меня ты опоила, я сам себя не узнаю, я стал совсем другой".

Папа наклоняется к моему уху и шепчет прощальное слово. Совсем как тогда, я чувствую тепло его щеки. Его губы целуют меня, щетина царапает.
Камчатка.

Нет, "Камчатка" – это не мое имя, но я знаю: произнося это слово, папа думает обо мне.

Роман "Камчатка" - мудрая, веселая и трогательная история о трудных и жестоких временах военной диктатуры в Аргентине 1970-х... Десятилетний мальчик с родителями и младшим братом спешно покидают Буэнос-Айрес и скрываются на чьей-то даче. Десять лет - самый подходящий возраст, чтобы жить в двух параллельных мирах: в царстве детских игр, комиксов и фантазий и во взрослых буднях строгой конспирации. "Камчатка" для ребенка - это название маленькой, но свободной и непокоренной страны. Это имя становится для мальчика символом стойкости и любви. Перевод с испанского Светланы Силаковой. Для среднего школьного возраста. Без иллюстраций. Бумага офсетная.