Отцеводство. Пособие для взрослеющих родителей

«Шикарный, шикарный лак!»

Я пошел с трехлетней дочерью Машей в магазин. Мы зашли в довольно большой зал. Я осмотрелся. Но моя дочь осмотрелась еще быстрее и сказала:

Папа! Купи мне, значит, эти брючки, кофточку, маечку... — Она торопилась перечислить все названия, хоть как-нибудь связанные с одеждой.

Я оборвал ее на полуслове:

Маша, подожди! Секундочку! Мы сейчас все сделаем по-другому. Идем, на все смотрим и ничего не покупаем. Даже руками не трогаем. Потом поворачиваем обратно...

Маша казалась чрезвычайно заинтересованной моим рассказом.

— А почему? — спросила она.

— Потому что там конец магазина. Некуда идти.

— А-а... — Она кивнула, давая понять, что все поняла.

— А потом? — спросила она, не выдержав неопределенности.

— А потом, — закончил я, — мы и покупаем то, что нам в результате понравилось.

— Папа, расскажи еще раз, — попросила Маша.

Ей, как мне показалось, очень понравилась эта необычная история.

— Ну вот, вошли мы в магазин, осмотрелись и не спеша пошли по нему. Вокруг нас яркие красивые вещи.

— Детские? — с беспокойством уточнила она.

— Детские, — успокоил я ее. — И вот мы идем, и идем, и ничего не покупаем... А потом разворачиваемся и идем обратно... И только потом выбираем то, что нам больше всего понравилось.

Маша наконец осознала весь смысл моего предложения. И вот она смотрела на меня уже довольно снисходительно.

— Папа! — сказала она. — Ну ведь так у нас никогда ничего не будет!

Когда я рассказал эту историю своему приятелю Олегу, он даже не рассмеялся, а только кивнул:

— Конечно она права. Надо сразу все хватать. Ты что, еще не понял?

И он в свою очередь рассказал мне поучительную историю про свою трехлетнюю дочь Алису. Маша и Алиса в хороших отношениях и даже, можно сказать, дружат семьями своих родителей. На днях Алиса тоже пошла в магазин. Это был парфюмерный магазин. Она переступила порог этого заведения, и глаза ее широко раскрылись. И вот она, никого не замечая, уверенно пошла к прилавку, за которым стояла во всех отношениях ухоженная продавщица. Она держала в руках какую-то склянку с туалетной водой и довольно рассеянно разглядывала ее.

— А что, праздник? — словно вскользь спросила ее Алиса.

— Праздник, — ответила продавщица. — Именины сердца.

— А-а... А ногти чем накрасила?

Отец Алисы утверждает, что только в этот момент обратил внимание на то, что длинные ногти продавщицы выкрашены в яркий фиолетовый цвет.

— Лаком,— удивленно ответила продавщица.

— Женщина! — вдруг простонала Алиса. — Я тебя умоляю! Накрась мне ногти! Шикарный, шикарный лак!

Продавщица чуть не выронила из рук склянку, а потом достала свою косметичку, присела и долго красила Алисе ногти фиолетовым лаком. Подытоживая, Олег сказал, что гордится своей дочерью и что только так и следует жить. Вернувшись домой, я рассказал эту историю даме своего сердца, Машиной маме. Пока я говорил, Маша несколько раз встревала с одним вопросом:

— А это про кого?

— Про Алису, — наконец ответил я.

— Про мою Алису? — уточнила она.

— Про твою, про твою.

Маша кивнула и замолчала. Дослушав историю до конца, она посидела, подумала и наконец пожала плечами:

— Я ее не узнаю.

«Здравствуй, отец»

Все труднее в нашей жизни решается проблема детского сна. От этого не решается не только проблема взрослого сна, но и многие другие, гораздо более серьезные проблемы. Причем некоторые из них могут не решиться, по-моему, уже никогда. С мальчиком что-то происходит. Я толком не могу разобраться, что именно, у меня на это просто нет времени, но вдруг я понимаю: так, ну надо же в это вмешаться. Полночь, половина первого, час ночи — они не спят. У них очень много дел. Маша пишет письмо Деду Морозу. Она впервые в жизни делает это сама. Я прихожу домой в уверенности, что они спят, а Маша подбегает ко мне с криком: — Смотри, я написала Деду Морозу!

Я беру листок и вижу: красным карандашом, большими, даже слишком, буквами написано слово «САНИ».

— Зачем тебе? — спрашиваю я. — У тебя же есть.

Оказывается, ей для себя ничего не нужно. И не потому, что у нее все есть. Просто есть те, кому это нужнее. У Маши на руках три беби-берна, и на троих нужны хотя бы одни сани.

— Маша, послушай, — говорю я, — это все неправильно написано.

И если до этого в Машиных глазах был хотя бы туман, намекающий на то, что не за горами то время, когда она будет готова отойти ко сну, то после моего вопроса весь этот сон, который и так под большим вопросом, вообще как рукой сняло.

— Почему? — спрашивает она, и недоумение в ее голосе граничит с очень серьезной обидой.

— Потому что Дед Мороз не заслуживает такого, — говорю я. — Потому что как это — «сани»? Что — «сани»? Ты вообще кому письмо пишешь?

— А как надо? — примирительно спрашивает Маша, и я понимаю, что она сейчас решила не обижаться, а пройти через это и сразу двинуться дальше, потому что важнее всего остального получить сани для Кати.

— Ну, не знаю, — неуверенно говорю я, потому что последний раз сам писал такое письмо довольно давно. — Наверное, надо начать так: «Дорогой Дед Мороз!» И дальше попросить его, а не то что: «Сани!» Он вообще может обидеться. Имеет право.

Маша ушла к себе в комнату и долго писала письмо Деду Морозу. Уже совсем никто не думал о том, что им надо спать, даже я. Потом она вышла и протянула мне этот листок.

«Уважаимый Дед мороз приниси мне пожалуйста сани для моих кукол я тибе аткрою Маша». Меня сначала больше всего удивило, что она правильно написала слово «пожалуйста». Но я сразу выяснил у нее, что это слово ее специально учили писать и в детском саду, и няня. Тогда меня больше всего удивило, что она назвала Деда Мороза «уважаемым».

— Я же тебе сказал, что он «дорогой», — сказал я. — Почему ты написала «уважаемый»?

— Потому что я его уважаю, — ответила Маша.

Ваня подошел к нам и посмотрел, что тут у нас происходит.

— Я тоже хочу написать Деду Морозу, — как-то глухо сказал он.

Я хотел спросить, умеет ли он писать, но потом понял, что не должен этого делать.

— Ну, давай, — говорю. — Что ты, кстати, хочешь у него попросить?

— Сначала напиши, что он «уважаемый»! — крикнула Маша. — А то он не даст!

— Хорошо, — кивнул мой четырехлетний мальчик, взял в руки бумагу, фломастер, задумался и вздохнул.

Я понял, что он, конечно, не знает, как пишется слово «уважаемый». До сих пор Ваня мог написать только четыре слова (зато каких): «мама», «папа», «Ваня», «Маша».

Я посмотрел на него и с жалостью подумал, что это тупик. Нет, чувство, которое я сейчас испытывал к нему, было даже выше жалости. Это была тоска.

— Папа, — спросил меня Ваня, — кстати, как пишется буква «у»?

Ключевым здесь было слово «кстати».

Я показал.

— А как пишется буква «вэ»? — поинтересовался Ваня.

— Ваня, — неприятно поразилась Маша, — я не спросила у папы, даже как пишется буква «жэ»!

Ваня даже не обратил на нее внимания. Он перерисовывал букву «вэ». Он, наверное, понимал, что может заставить меня написать так все слово. Но он хотел сам написать это письмо. К концу этого слова он очень устал. Он раскраснелся. Кончики пальцев, когда он выводил буквы, белели от напряжения. Но он дописал это слово. Дальше надо было писать «Дед Мороз».

— Все, больше не могу, — признался Ваня.

— Ну ладно, в следующий раз допишем, — сказал я. — Вам все равно надо спать.

— Нет, сейчас! — прошептал Ваня.

Надо было что-то делать.

— Ну ладно, — сказал я. — Поставь здесь восклицательный знак. Дед Мороз поймет. Главное, что ясно: вы с Машей его уважаете.

Я посмотрел на то, что у нас получилось: «Уважаемый!» Так к человеку в темном переулке обращаются хулиганы, прежде чем избить его до полусмерти.

— Ну вот и хорошо! — бодро сказал я. — А теперь — спать!

— Папа,— сказал Ваня, — а как же он узнает, что мне подарить?

Я содрогнулся, представив себе, что мы все-таки вынуждены будем это сейчас писать.

— Так... — сказал Ваня.

И через несколько секунд он нарисовал рядом с этим словом домик.

— И что? — спросил я. — Ты что, хочешь, чтобы он подарил тебе домик?

— Ну да, — сказал Ваня. — Конечно. Он мне очень нужен.

И он искоса посмотрел на Машу. Я понял, для чего он ему нужен. Ему необходимо время от времени побыть одному.

— А, ну ладно, — сказал я, не веря, что все так счастливо закончилось. — Я думаю, Дед Мороз поймет. Теперь будете спать?

Они заснули все-таки позже, чем я. Уже было больше часа ночи. Я-то, выкрутившись из всех сложностей этого вечера, заснул сразу и с большим облегчением. И только утром я подумал о том, что самая глобальная проблема только появилась в моей жизни. Я подумал о том, что это за домик должен принести Ване Дед Мороз.

Я не знаю, я не понимаю, почему они, которые встают в половине восьмого утра, не хотят засыпать в час ночи. Я вообще-то не укладываю их, поэтому я уверен, что если делать это как надо, то в десять вечера они будут спать мертвым сном. У них просто не будет другого выхода.

А так я слышу, как их мама говорит им:

— Так, выключаем свет, подставляйте ладошки, сейчас придет Оле Лукойе, положит вам в ладошки сон, и вы уснете.

Лично я сразу бы нашел что ответить. Можно, например, сказать, что Оле Лукойе промахнулся и положил сон мимо ладошек. Или можно сказать, что щель между ладошек была слишком широкой, и сон проскользнул в нее так же быстро, как капелька соленой воды скользит иногда по щеке. Можно еще что-нибудь придумать, чтобы побороть врага его же оружием и не спать, когда не хочется. А можно сделать так, как поступил Ваня.

— Мама, — сказал он, — ты каждый вечер рассказываешь одно и то же. Придумай еще что-нибудь.

Этого было достаточно, чтобы Алена хлопнула дверью — причем у них перед носом, так как оба тут же, конечно, вскочили. Но главное вот что: человек, который намерен уложить детей спать, и правда становится их врагом. У меня тоже был случай убедиться в этом, и не один. Я ведь видел эти беспомощные попытки уложить детей, которые заканчивались успехом, который только с большой натяжкой можно назвать безоговорочным: они падали в кровать, лишь когда у них полностью заканчивались силы. Причем только они сами в состоянии измотать друг друга. Так вот, я наконец решил показать класс. На прошлой неделе я застал Ваню развалившимся на ступеньке лестницы. Ему уже давно маловато этой ступеньки, но все-таки он может, если постарается поджать ноги, лечь на пути отца. И он, конечно, прикрыл глаза.

Иван, — сказал я, — ты знаешь, что ты должен делать.

Глаза-то он открыл. Ему очень не понравилось, что я назвал его Иваном. Но на войне как на войне.

— Я не пойду спать, — твердо сказал он.

— Не пойдешь? — переспросил я. — А я думаю, что пойдешь. Я сейчас посчитаю до трех, и ты пойдешь. Я начинаю считать.

Я не представлял, что я буду делать, если я досчитаю до трех, а он не пойдет. Я бы, наверное, что-то придумал. Но мне бы очень не хотелось. Но он встал еще на счете «два». На счете «три» он лежал в кровати. Было тихо. Маша, кажется, заснула еще раньше.

Я осторожно спустился вниз и с облегчением занялся каким-то неотложным делом, которое откладывал уже пару месяцев. Эта легкая победа даже как-то обескуражила меня. С другой стороны, я еще раз убедился, что детей нужно и, главное, можно очень рано укладывать спать.

Прошло часа два. Потом еле слышно скрипнула ступенька. Кто-то сделал пару неуверенных шагов по лестнице и замер. Я подумал, что все это мне показалось, потому что еще минут десять после этого снова была полная тишина. Потом я снова услышал какой-то интершум. Я поглядел на лестницу. Вроде никого. И в этот момент я услышал этот громкий, на пределе возможного страдальческий голос:

— Ты испортил мне все утро!

Ваня выкрикнул туда, вниз, всю свою боль, не пожелав снизойти до меня. Я понял это, ибо на лестнице в зоне моей видимости не показались хотя бы его ноги. Почему-то именно все утро я ему испортил. Он, наверное, все эти два часа думал, что мне сказать. Может быть, он сначала хотел сказать, что я испортил ему всю жизнь, но потом посчитал до десяти (он это уже умеет) и успокоился. Потом мне стало понятно, что он хотел остаться человеком после акта насилия, совершенного по отношению к нему. И он не уронил своего достоинства после того, что сказал. Он просто гордо удалился к себе в спальню, забрался на второй этаж своих нар (на первом по-прежнему спала хорошая девочка Маша) и мгновенно уснул беспробудным сном человека, сделавшего в этот вечер свое дело. На следующий вечер все повторилось. Да, по-прежнему все понимали: это война. И Ваня, придя из детского сада, занялся строительством баррикад. Он стащил со второго яруса своей кровати два толстых матраса длиной метр восемьдесят (и я до сих пор не понимаю, как это ему удалось) и сложил их друг на друга в ванной комнате. Между душевой кабиной и умывальником. Туда же он перетащил две подушки и перестелил белье. Все это он сделал за те пять минут, пока уходила няня и приходила Алена. Он ждал этой паузы весь день. Он все рассчитал.

Алена не смогла ничего сделать. Он встал на входе в ванную комнату грудью. У двери лежал меч. Еще два меча и один пистолет лежали прямо на одеяле. Не нужно и говорить, что еще один пистолет был у него в руке. И это была не пустая угроза: пистолет был водяной.

Алена отступила. Она была так потрясена, что ничего не сказала ему. Все это она сказала мне. Я не поверил. Я поднялся и увидел все своими глазами. Лицо у Ваня было перекошено, он стоял с пистолетом в руках и готовился нагнуться, чтобы в любую секунду подхватить меч. Но это ему не потребовалось. Я, тоже потеряв дар речи, спустился, чтобы обдумать план действий.

Ну, у меня было не так много вариантов. Я мог бы сказать, что если он не ляжет спать, то они не пойдут завтра на каток на Красной площади встречаться с Дедом Морозом, который будет раздавать новогодние подарки. Но это было бы слишком жестоко. Кроме того, это могла услышать Маша, которая полюбила каток всей своей беззащитной детской душою даже больше, чем роллердром в одном городке на краю Московской области. Она ходит на этот каток по три раза в неделю, знает в лицо всех инструкторов, занимающихся в центре катка такими же, как она, беспомощными детьми. Впрочем, эти инструкторы ей уже почти и не нужны, потому что они уже научили ее, на мой взгляд, здорово кататься и без их помощи. Так вот если бы она услышала, что из-за Вани может сорваться завтрашнее ледовое представление на Красной площади... Нет, об этом лучше даже и не думать. Мир еще не знал такого оголтелого отношения к детям. Меня можно было бы судить за преступление против человечности, и я бы, видимо, отказался от адвоката и не стал бы защищать себя сам.

Обо всем этом я думал, размышляя, как достать Ваню из ванной.

Ну, я придумал. Я взял Ваню на руки, перенес его в спальню и положил к Маше. Все произошло слишком быстро. Он не успел сделать ни одного выстрела.

— Кто встанет, тот будет иметь дело со мной, —сказал я и вышел.

Я думал, он заплачет. Но он промолчал. Это мне очень не понравилось. Минут через десять я поднялся, чтобы проверить, как там. Очень неспокойно было у меня на душе. Впрочем, я понимал, что в этой квартире страдают сейчас все, кто не спит, в том числе Алена.

Поднявшись, я услышал какое-то приглушенное бормотание. Кто-то что-то кому-то глухо выговаривал: «Ду-ду, ду-ду». Что-то такое я себе сразу представил: «Нельзя так просто сдаваться, сестра, мы должны сопротивляться, да кто он такой, в конце концов...»

Я решил, что сейчас или никогда. Или я, или он. Надо было закончить все это здесь и сейчас. Я распахнул дверь в их спальню и спросил... Что же я спросил? Нет, не то что: «Кто здесь?» Нет, я сказал самое глупое из всего, что мог.

— И что?! — спросил я.

Ну, это было примерно так: «Кто тут против меня?»

Ваня промолчал.

— Папа, — звонко, особенно для такого времени суток, произнесла Маша, — Ваня сказал, что...

— Подожди, Маша, я сам скажу, — вздохнул Ваня. — Я сказал...

Он замолчал. Ему было трудно повторить это. Я уже, честно говоря, не очень-то и хотел это услышать. Если он так долго готовился, то это, очевидно, требовало особого мужества, а значит, еще больше мужества требовалось, чтобы услышать то, что он собирался сказать.

— Я сказал... — повторил Ваня. — Я сказал: «Маша, от папы исходит зло».

— А ты что, Маша? — пробормотал я.

Я был убит просто. Раздавлен. Я думал только об одном: за что?

— А я ничего, — сказала Маша. — Ты же вошел.

— Ваня, — спросил я, — это все, что ты сказал?

Он помолчал, потом добавил:

— Нет, не все.

— А что еще?

— Он сказал... — осторожно начала Маша.

— Я сказал: «Надо что-то делать», — быстро пробормотал Ваня.

Ну, хоть в этом я почти не ошибся.

Я вышел из их комнаты.

Потом я как-то бесцельно бродил по квартире и слышал, как наверху открываются и закрываются какие-то двери. И какое-то кряхтенье я слышал. Я знал, что происходит: Ваня, празднуя свою победу, перебирается из детской в ванную, в свое оборудованное временное жилище, в свой шалаш, и ложится в свою походную постель. Я не мешал ему. Я так и не поднялся больше наверх. Мне хватило того, что я уже услышал. Да, они не зря научились говорить. В ту ночь я, как говорится, не сомкнул глаз. А они, похоже, спали хорошо. Им снилось, наверное, как они катаются на льду по Красной площади. Маше это уж точно снилось. А Ване, скорее всего, ничего не снилось. Воинам не снятся сны. Они их презирают.

На следующее утро они поехали на Красную площадь, и там все, что хотела, получила Маша. На новогоднем ледовом представлении Кот, Хранитель часов — по-моему, на Спасской башне — выхватил ее из ряда зрителей и, покатавшись с ней по льду, спросил у нее, не холодно ли ей, и она в микрофон крикнула на всю Красную площадь:

— Не-е-е-е-т!!!

И ей теперь будет о чем вспомнить в жизни.

Ваня спокойно смотрел на происходящее и с достоинством улыбался. Он даже не завидовал Маше. Воины лишены мелочных человеческих чувств.

Завернувшись в плед, он пил горячий шоколад. Кажется, он на всякий случай набирался сил к вечеру.

Но он мог не беспокоиться. Я уехал из дому. Следующую ночь я провел в лондонском отеле и опять не спал. Мне никто не мешал. Я просто не спал, и все. Я не мог заснуть, потому что у меня колотилось сердце и в голову лезло много всего такого, чего я никогда и никому не буду рассказывать. Я не мог заснуть. Я просто, черт возьми, не мог заснуть. В эту ночь я чуть не сошел с ума. Потому что на следующий день я должен был встретиться со своим двадцатилетним сыном Никитой, которого не видел последние шестнадцать лет.

Мы встретились с ним на Пикадилли-серкс, возле обнесенного синим забором бронзового человека с крылышками, я не нашел лучшего места, и может быть, его и не было. Любое место, где мы встретились, стало бы лучшим.

До этого мы два месяца переписывались по электронной почте. Каждое его письмо начиналось словами: «Привет, Андрей».

— Здравствуй, отец, — сказал он.

Он увидел меня первым.
В новой книге Андрея Колесникова - автора политических бестселлеров "Я Путина видел!", "Меня Путин видел!" и "Увидеть Путина и умереть" нет ни слова про президента страны. В них идет речь о более важных персонах - о Маше и Ване Колесниковых, стремительно взрослеющих вместе со своим отцом. В этой компании взрослеют и их куклы, снятые для настоящей книги культовым московским фоторепортером Дмитрием Азаровым. Книга, по мнению автора, может служить хорошим пособием для всех родителей, которые видят своих детей реже, чем хотят, но чаще чем могут, и при этом мечтают о том, чтобы их дети, повзрослев, относились к ним так же, как родители относятся к своим детям, то есть любили бы их до беспамятства.