Свидания: Роман

Когда мы с Клеманс перестали видеться, я еще целых три месяца назначал ей свидания. Но ее не извещал, так было надежнее. Укажи я ей место, число и час, она бы, вероятнее всего, не пришла и тем усугубила для меня муки напрасного ожидания, а эта нехитрая уловка позволяла не обижаться на нее за то, что она не явилась.

Такую я себе установку дал. Не обижаться. Я достаточно накопил обид при нашей с ней жизни и не испытывал желания добавлять к ним новые, после того как перестал для нее существовать. В разлуке мне нравилось видеть ее ангельски чистой, и, поскольку я не имел больше никаких интересов в деле, связывавшем нас еще три месяца назад, я хотел уважать и любить ее в свое удовольствие. Я помог бы ей при необходимости, если бы она во мне нуждалась. Но я ей был не нужен, а потому чувствовал себя независимым, свободным от не обращенных ко мне просьб или упреков. Словом, теперь, когда она из моей жизни ушла, я мог спокойно посвятить себя ей целиком. На наше первое свидание я отправился весенним вечером с таким расчетом, чтобы встретиться с ней после закрытия агентства, где она работает. Не обнаружив ее за столиком, который я для нас облюбовал, я сразу понял, что она, во всяком случае, не прибежала раньше времени. Затем увидел, что в назначенный час ее тоже нет. Минут через двадцать сделал вывод, что она опаздывает. И тут уже начал ждать всерьез.

А еще двадцать минут спустя констатировал, что она опаздывает очень сильно. Затем, поскольку она все не появлялась, предположил, что она спутала день, и решил пойти домой.

Там у меня была встреча с самим собой. Не будучи уверен, что застану себя на месте, я не спешил. В результате тоже опоздал и понял, что наказан, еще не открыв дверь в квартиру, а только выйдя из метро: затишье на улицах, все магазины закрыты, дома есть толком нечего. Ужинать в городе не хотелось. Терпеть не могу ужинать не дома один. Впрочем, дома тоже. Но тут никто, кроме меня, об этом не знает. Так все-таки легче.

В сущности, "дома" неверно сказано. Меня там как раз и не было. Человек, которого предполагалось в этом самом доме застать, отсутствовал или не годился для общения, я там был и как бы не был, ничего не делал, не читал, не слушал музыку, которую включал, в упомянутый вечер почти не ужинал, съел стоя крутое яйцо, облупив его над миской, стоявшей на захламленной кухонной стойке. После чего, как и в другие вечера, вверился теплу и мягкости домашних тапок и развалился на диване, выпуская пары усталости, ощущая, как тело постепенно расслабляется, расслабление переходит в сон, преждевременный, разумеется, и только вредящий настоящему сну, ночному, а потому проснулся в четыре часа с сознанием, что я один и всем на это наплевать.

В четыре часа утра можно помереть, и ничего от этого не изменится, облик квартала останется все тем же, и лицо мира, разумеется, тоже, на нем и при дневном свете, когда уже кофе пьешь, ничего не меняется, разве что в новостях по радио, но от тебя это не зависит или зависит очень мало, ты еще даже неодетый сидишь. Поэтому смерть в четыре часа утра, когда мучаешься бессонницей, видится как своего рода искушение, надежда на избавление и примирение с тишиной. Я говорю, понятно, за себя, другие успешнее проживают подобные минуты, по крайней мере я так полагаю, опросов на эту тему не проводилось, я говорю про таких же, как я сам, что толку переубеждать тех, кто бывает счастлив, проснувшись один в четыре утра с растрепанными нервами. Короче, я промучился до рассвета. День начался погано. О последующих и рассказывать не стоит.

Тем не менее я упорно продолжал ходить на встречи с Клеманс, обставляя ими свое существование. Заполняя ими весь день, поскольку происходили они под вечер. Только тогда, в назначенное время, начиналась моя настоящая жизнь. Я спешил в кафе весь во власти предвкушения, но это был пустяк в сравнении с моментом, когда наступала пора смотреть на часы.

Получалось захватывающе. Я с интересом наблюдал, как у меня разгорается нетерпение, когда мой взгляд время от времени вылавливал в толпе фигуру, близко или отдаленно напоминающую Клеманс. На мгновение я узнавал походку, юбку, взгляд, но сходство тотчас исчезало, растворялось в общей массе. Все одинаковые. Каждая не та. Растиражированное отсутствие.

Меня посещало разочарование. Но не обида. Клеманс была не виновата.

Я винил только себя. На седьмой день я понял, что официант мое напряженное состояние заметил. Сделался предупредительным. Меня его внимание тронуло. Он был молод. И, как мне показалось, понимал меня. Не нужно было ничего ему объяснять, он и так видел, что я давно жду кого-то, кто не приходит. Или кого не существует вовсе. А я сижу и жду. И буду ждать.

И я ждал. Официант сменился. Вместо него меня обслуживала девушка. Внимания на меня не обращала. Правда, она меня еще не знала.

Потом узнала. Смягчилась. Впрочем, неважно, плевать на официантку. Это я просто к слову. Они все в итоге смягчаются. Посидите так в одиночестве и увидите. Ваше присутствие тяготит, молчание угнетает. Они его нарушают. Иначе воздуху не хватает. Ну а вы отвечаете. Сохраняя озабоченное выражение лица, растягиваете губы в улыбке. Без натуги. Такая улыбка - лишь обозначение вашей власти, вашего веса на этом стуле. Вы с него два часа еще не слезете. Можете и официантке улыбнуться. Создав себе столь насыщенную жизнь, я сам обрубил связи с немногими друзьями, которых имел, в конце напряженного дня у меня уже не хватало духу звонить кому-то по телефону, и все же я решил не дать себе увязнуть окончательно в маниакальном ожидании. Отчетливо понимая, что никаких шансов увидеть Клеманс в условленном месте у меня нет, я рассудил, что уделяемое ей время при всей его заполненности могло бы вместить кого-нибудь еще, а потому в один прекрасный вечер, собравшись с силами, пригласил в кафе Симона, назначив ему встречу чуть позже одного из свиданий, которые были у меня с Клеманс.

Симон работал в зверинце при Ботаническом саде, он кормил тигров, лично мне такое занятие не подошло бы - как раз из-за тигров, однако от Симона тянулась невидимая симпатическая ниточка к профессии садовника, а вот работа садовника, особенно в Ботаническом саду, вполне вероятно, привлекла бы меня в молодости, имей я пошире плечи, но я таковых не имел и в садовники не пошел, предпочел посредническую деятельность, тут мне тоже нравится; правда, госслужащим, наверное, быть лучше, надо мной постоянно висит угроза безработицы, но я своим местом доволен, может, и зря, хотя, в общем, не жалуюсь, в конторе меня никто не дергает.

Симон - мой друг детства, единственный, который остался. О детстве я сейчас говорить не буду, тем более что меня с ним ничто не связывает, кроме Симона, и дело тут не в воспоминаниях даже, а скорее в его работе, которая всегда представлялась мне наивной и какой-то невзрослой, хотя иногда я говорю себе, что кормление тигров, наоборот, требует исключительной зрелости, подлинного знания себя и своих возможностей. Тем не менее Симон наивен и во многом другом, например, в отношениях с женой, которую он тоже кормит, поскольку та не работает, а воспитывает двоих детей и, стало быть, кормит их, - словом, они с Симоном оба заняты приготовлением пищи, но не одной и той же, дома Симон на кухню вообще не заходит, говорит, это разные вещи, ко всему прочему, он вегетарианец, не по убеждению, а по натуре. Короче, я его люблю, и это главное, хотя вижусь с ним редко, практически никогда - из-за детства, оно и так нас крепко связывает, а потому мое приглашение его удивило, но он, разумеется, пришел, не мог не прийти.

Так вот, я ждал Клеманс уже полчаса, когда он вошел в кафе, невысокий, чуть ниже меня, как всегда и было, с особым обаянием, какое встречается у не слишком уверенных в себе мужчин, тех, что ведут себя в жизни не как хозяева и имеют чуть женственный рот. А вообще, Симон скорее крепкого сложения, и тяготы ремесла ему по плечу, ведь работенка, прямо скажем, физическая, я его видел раз в деле, кусища мяса тяжеленные, но Симон здоровяк, хотя и ниже меня ростом - соотношение, на мой взгляд, удачное, правильное.

Я приветствовал его несколько рассеянно, одним глазом продолжая удерживать в поле зрения входную дверь, и, признаться, был чуточку разочарован, что он - это он, а не Клеманс, но сердиться на него, конечно, не стал и, несмотря на легкое огорчение, встретил его радушно.

Хотя не то чтоб с открытой душой. Только с чуть приоткрытой. И не сразу вник в то, что он говорит.

Оказалось, для него это просто счастье, что накануне я позвонил ему и попросил прийти. Я ему как раз очень нужен. Срочно. Так я понял. По телефону он говорить ничего не стал, я ему времени не оставил, а главное, он решил, что лучше увидеться и все рассказать при встрече. Короче говоря, когда я ему позвонил, он сам собирался меня искать.

У него пропала жена. Клеманс, кстати, так и не появилась, мы с Симоном были в одинаковом положении, но на разных стадиях. Лично я уже не ждал Клеманс, а лишь играл в ожидание, чтобы поддержать в себе хоть какой-то интерес к жизни, он же еще только мучился вопросом, почему Одри ушла.

Я позволил себе заметить, что, пока он сидит здесь со мной, Одри могла вернуться домой и хорошо бы ему это проверить, прежде чем выдумывать себе всякие истории на пустом месте. В ту же секунду я сообразил, что сам уже много дней занимаюсь ровно тем же, а именно выдумываю себе всякие истории на пустом месте, разница, однако, была существенная: я не поддавался эмоциям. С эмоциями я покончил. А Симон нет. Он психовал.

Лучше всего в сложившихся обстоятельствах было припереть его к стенке. Я велел ему звонить домой. Он - ни в какую. Думаю, боялся никого не застать. Да он и не отрицал.

Никого - неверное слово. Дома были дети, бебиситтерша привела их из школы. Симон нанял ее на вечер, чтобы встретиться со мной.

Мы подвели итог. Клеманс опаздывала уже больше чем на час, Симон, знакомый с ней по прежним временам, знал, что она исчезла из моей жизни, но не подозревал, однако, о моих свиданиях с ней, зато сам не только отказывался позвонить домой, но и возвращаться не хотел. Я силился доказать ему, что это неразумно. Его ждут дети. Кроме того, если Одри, вернувшись, застанет его дома, он окажется в более выигрышном положении, нежели если его там не будет. Встреть он ее в роли хранителя очага, ему и говорить ничего не придется. И ей сказать будет нечего. Во всяком случае, ничего конкретного. Поэтому она скажет ему все. Собственно, иначе зачем бы ей возвращаться? Ты думаешь, ей есть что сказать? - спросил Симон. Не знаю, ответил я, я с ней, сам понимаешь, мало знаком, но полагаю, для ухода из дома должна быть какая-то причина. Тем более с сумкой. Да еще три дня назад.

Насчет трех дней он мне сам сообщил, я ему только напомнил. А он словно бы впервые услышал. Я забеспокоился. Он тоже. Меня как раз больше всего и пугает, признался он, что она не вернется никогда. И непонятно, с чего бы ей вернуться именно сейчас. Я, собственно, потому и ушел. Я ее уже не очень жду.

Тут я ему и говорю: послушай, Симон, это уж ты слишком. Никогда не поверю, что ты смирился за три дня.

Три дня - это много, ответил Симон. Три дня молчания.

Я согласился. К тому же я не собирался учить его, как ждать женщину. Для себя я выработал способ достаточно безболезненный, бескорыстный, стоический. Удивляло одно - что Симон так быстро догнал меня в смирении. Он ведь только-только начал страдать, а я уже заканчивал - по-своему, конечно, но тем не менее. Просто пораженец какой-то. Или тоже стоик. Но что-то за этим скрывалось. Думаю, слабость.

Ты, наверное, ее больше не любишь, сказал я. Мне хотелось его растормошить.

Разумеется, нет, ответил он. Сам знаешь, что нет.

А я-то воображал, что вы очень близки, сказал я.

Я тоже, ответил Симон. Вечно мы что-то воображаем. Ничего другого нам не дано.

Да, сказал я.

Клеманс теперь уже наверняка не придет. Я решил, что снова перепутал день. И ждать мне тут больше некого. Симону тоже. Я ему об этом напомнил, настойчиво причем.

Надо идти домой, сказал я.

Ты прав, согласился он. Но, знаешь, пошли со мной. Проводишь меня.

Конечно, конечно.

Я себя нисколько не насиловал. Домой идти ни капли не хотелось, я спокойно мог его проводить и в самом крайнем случае даже заночевать.

Подождем Одри вместе. Все-таки разнообразие какое-то, а то сижу один, ну или с Симоном, и жду Клеманс, которая никогда не придет.

По правде говоря, я сомневался, что Одри после трехдневного отсутствия, да еще с сумкой, вернется вечером к Симону объяснять причину своего исчезновения. Если разобраться, не существовало практически ни одного шанса, что такая гипотеза подтвердится, но я предпочел обнадежить Симона, тем более что, застигнутый врасплох его известием в процессе ожидания Клеманс, я вскоре обнаружил кое-какие сдвиги в своем внутреннем настрое.

Признание Симона и мое решение проводить его домой стали для меня не просто поводом отвлечься. Положение моего друга позволяло мне занять несколько иную позицию и ожидать теперь женщину с некоторой вероятностью, что она появится там, где ее ждут. Возвращение Одри, разумеется, не волновало меня так, как возвращение Клеманс, которое, в силу своей полной невозможности, в сущности, не волновало меня вовсе, а реализуйся такая невозможность, она бы нарушила взвешенную конструкцию моего поведения и дестабилизировала бы меня настолько, что и представить себе страшно. Нет, у меня был совсем другой расчет. Расчет такой же простой, как и само мое ожидание Клеманс, и прочно овладевший моими мыслями, заключался в следующем: если Одри, вопреки нашим предположениям, вернется к Симону, это будет знаком того, что ушедшая женщина в принципе может вернуться, а значит, может вернуться и Клеманс. Мое ожидание таким образом перекочевывало в область реальности. Когда я говорю "знак", становится ясно, что моя логика носит отпечаток паранормального. Но я ничего не имею против паранормальной логики, применительно к женщинам в особенности. А говоря "к женщинам", я подразумеваю - к любви.

Моя логика была сильна или, наоборот, безумна - если вдуматься, в плане привлекательности большой разницы нет - еще и с той точки зрения, что Одри, как мне казалось, не походила на особу, способную бросить двоих детей. Что давало нам, Симону и мне, дополнительный шанс ее увидеть. А следовательно, и мне увидеть Клеманс. Полагаю, все более или менее понятно.

Мы отправились пешком, перекинув пиджаки через плечо, из кафе близ Пантеона, где сидели, к площади Контрэскарп, а оттуда вниз по улице Ласепеда. Там дальше, на углу улицы Жоффруа Сент-Илера, ограда Ботанического сада обнимала торчащий посреди города густой букет зелени и ловила на золоченые пики вечернее апрельское солнце, а на углу улиц Линнея и Кювье змеиноголовый фонтан выбрасывал в еще не остывший воздух тонкие струйки воды. Мы вошли со стороны улицы Кювье, было семь часов, сад закрывался, последние посетители тянулись к выходу слабеющим ручейком, мы решительно пошли против течения и по-хозяйски обогнули здание администрации. У ворот зверинца, за площадкой кенгуру валлаби и маленьким баром напротив, где, сидя на шатком стуле, можно выпить стаканчик, наблюдая за скачкáми кенгуру, - стаканчик за деньги, кенгуру бесплатно, - где ты, особенно под вечер, будто переносишься в южную страну и предаешься созерцанию беспорядочной звериной суеты на исходе дня, - так вот, у ворот зверинца Симон достал ключ, отпер решетку, и мы вошли как к себе домой.

Я даже гордился немного, что благодаря Симону имею свободный доступ на территорию, которая по ночам не принадлежит человеку, хотя он сам обустроил ее еще в давние времена, территорию, где царствуют звери в резервации из дерева и бетона, и бетон иной раз подделывается под дерево с идеально правильными ветвями, но без листьев, чем смягчает оскорбление, наносимое природе. Не хочу сказать ничего дурного, я люблю это место, более того, я его обожаю и, кстати, кроме как с Симоном, бывал здесь только с Клеманс, чем отдавал дань очарованию уголка, мне нравилось любоваться его красотой вместе с ней, вместе останавливаться, скажем, у большого вольера, где под тянущейся к решетчатому перекрытию листвой слышалось невидимое хлопанье крыльев, и в окружающем покое жизнь, наша жизнь, замирала на мгновение и глядела на себя.

Оставив справа загон с гаурами, мы прошли между гусями и ватузи. Симону хотелось показать мне лужайку гусей, свежеподстриженную, пересеченную канальчиком. Просто настоящий сад, повторил он мне в который раз, а канальчик - ну прямо как речка, я все время мечтаю растянуться на траве, но из аллеи, знаешь, выглядит еще лучше. Разумеется, лучше, отвечал я, в мечтах оно всегда лучше. Мы прошли вдоль вольера, где молчаливо восседали грифы-урубу и ара, потом вдоль ограды, за которой расположились только что прибывшие, как пояснил Симон, вигони, они лежали, подогнув под себя ноги и высоко подняв голову, неподвижные, будто статуэтки на подставке с убаюкивающей или же волнующей - кого как - нежностью в глазах. Симон разволновался, я тоже, но он даже прильнул к ограде и окликнул их по именам: Жозе, Валериана, - а те, услышав, поднялись и явились на зов. Симон гладил их и гладил, идти дальше не спешил, думаю, ему страшно стало теперь, когда мы приблизились к жилищу хищников, то есть к его собственному служебному жилью, мы ведь оба знали, что еще немного - и мы там и что главное сейчас - это не пришедшая к нам Жозе, а ушедшая жена Симона Одри, которая, по нашей гипотезе, должна была вернуться. Ладно, сказал Симон, отнимая руку от мягкой слюнявой морды ламы и с трудом отрываясь от ее красоты, меж тем как небо над Сеной уже темнело; мы сделали несколько шагов, и вот уже напротив павлинов павильон хищников с белыми барельефами и порталом с колоннами, у Симона был ключ и от него, у него вообще ключей большая связка.

В этот час он был тут хозяином, мы вступали в его владения. Войдя в просторный вестибюль, где справа, возле касс, открывалась дверь в коридор, ведущий мимо кабинетов и лабораторий в квартиру на втором этаже, мы услышали голоса. Симон шагнул первый в обезлюдевшую сводчатую галерею с клетками. В глубине ее, около снежных барсов разговаривали дети, с ними рядом стояла очень молодая женщина, она смотрела куда-то в сторону и сразу заметила нас. Мы подошли ближе, пробираясь между клетками и скамейками, барсы оживились, стали легонько царапать когтями воздух, приветствуя Симона. Симон от полноты чувств познакомил меня сначала с бебиситтершей по имени Об, одновременно здороваясь с барсами, которых тоже мне представил (Фоли, Сарданапал), не обращая внимания на мальчиков, Антуана и Александра, хотя я знал их дольше, чем барсов, последние, впрочем, сами были детенышами нескольких месяцев от роду. Они воротят носы, пояснил мне Симон, обнимая, наконец, Антуана, а затем и Александра, от трех ощипанных курочек, подвешенных вон там, добавил он, подняв палец за спиной Антуана, вон там, наверху, между прутьями решетки, чтобы барсы немножко попрыгали за ними, а то они мало двигаются вне естественной среды обитания. Увы. У них явно отсутствовал аппетит. Четвертая курочка, однако, податливо покатывалась в мульче под нерешительной лапой одной из зверюг, в то время как другой барс попросту удалился к своей лежанке, прочь от Симона и от детей.

В эту минуту я подметил, что Симон очень строго смотрит на няньку. Наверное, подумал я, ему досадно, что она тут, в зверинце, а Одри нет. Или он сердится, что она, вопреки его запретам, привела ребят к барсам, когда пора было засаживать их за уроки. Короче, либо она его раздражает, либо он и без нее раздражен, но только я почувствовал, что наше возвращение домой начинается плохо.

И кстати, может, Одри уже дома, может, ждет наверху, в квартире, над клетками, хотя никаких явных признаков ее прихода не ощущалось, и более того - присутствие няньки склоняло к противоположному выводу. Да и мальчики ничего не говорили, во всяком случае не говорили "папа, там мама пришла, она тебя ждет", и нянька молчала, только глядела виновато или же напряженно, трудно разобрать, я ее впервые видел и не знал, какова она в спокойном состоянии, в памяти еще ничего такого не отложилось. Так или иначе, ясности недоставало всем, а тут еще Анди, пума из Анд двумя клетками дальше, принялась домогаться Симоновой благосклонности рычанием, - в общем, обстановка становилась напряженной. Слишком много нас тут собралось, слишком шумно получалось, слишком много разных взаимоотношений, в частности, из-за меня, не знакомого ни с нянькой, ни с барсами. Удивляло и отсутствие тигров, поскольку Симон кормил именно их, но спросить я не решался. Дабы не подливать масла в огонь.

Зато дети вели себя смирно. Они, вообще, симпатичные. Да, да, Александр и Антуан - очень славные мальчики, я бы тоже мог таких завести, ну, то есть раньше, или хотя бы одного, не знаю, что лучше. Между тем мы вышли из зала хищников, вернулись все вместе в вестибюль, открыли служебную дверь, миновали тянувшийся позади клеток коридор, откуда служители кормят зверей мясом, - коридор, закрытый решеткой наподобие тюремной, со здоровенным замком, - затем стали подниматься по лестнице с обшарпанными стенками. Я не в упрек, но лестница у Симона никуда не годится. Сплошные углы и голый цемент. Правда, второй этаж невысоко, а квартира заслуживает того, чтобы в нее подняться, пусть и по скверной лестнице.

Она не столько красивая, сколько большая, и главное, вид: вдали, за набережной Сен-Бернар, Сена, а ближе, под самыми окнами, скульптура льва, раздирающего антилопу над фонтаном из двух чаш, обсаженных цветами, рядом лужайка для пикников под старым платаном и, чуть правее, загон со страусами. Три самки и один самец постоянно разгуливают под окнами туда-сюда. Это же как надо страусов любить, но, с другой стороны, я, хотя мало с кем общаюсь, не помню, чтобы кто-то их не переносил, имел бы такую фобию. И, если поразмыслить, всем, кого я знаю, нравится их походка и сложение, широкие бока и длинные, осторожно ступающие ноги. Впрочем, когда смотришь сверху, из окон Симона, контраст смягчается, страусы отсюда выглядят приплюснутыми, совсем не высокими, хоть верхом садись. От этого они кажутся доступнее, ближе, более домашними. И только немного жаль, что никогда не выедешь на набережную Сен-Бернар верхом на страусе и не поскачешь за хлебом вверх по улице Кювье до угла улицы Линнея в ближайшую булочную.

Так вот, квартира большая и обставлена скорее во вкусе Одри, нежели Симона. Одри выбирала обои, кресла, планировку кухни, но в обустроенной ею квартире ее в тот вечер, разумеется, не оказалось.

Мы с Симоном слегка пали духом. Оно понятно, мы ведь оба говорили: она вернется. И, конечно же, думали об этом. Но, в общем-то, особенно не удивились. Я тронул Симона за руку, вроде как дал понять: не надо расстраиваться, не для того я его всю дорогу подбадривал, чтобы он вешал нос при первом же разочаровании. Правда, он меня все равно не слушал, обернулся к няньке, тронув ее за руку точно так же, как я его, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что в этом доме слишком много трогают друг друга за руки, получалось, между прочим, что Симон с нянькой хорошо знаком, и вообще, если вдуматься, ей незачем было подниматься с нами в квартиру, заметил я с опозданием. Ей следовало бы уйти, как только пришел Симон. Может, правда, он хотел расплатиться с ней наверху из протокольных, так сказать, соображений. Тем более что нанял ее, скорее всего, на целый вечер, а сам вернулся рано.

Вот, теперь он как раз с ней и расплачивался. Она собралась уходить, кивнула мне мимоходом все с тем же напряженным видом, и Симон закрыл за ней дверь. Мы остались одни. В последнюю минуту я успел заметить, что она блондинка, с красивой грудью. Больше ничего не успел.

Симон меня усадил. Я понимал, что нам предстоит не просто выпить по стаканчику, расположившись лицом к окну за столом с мозаичным покрытием, где на охряном фоне изображены ландыши, но еще и накормить детей. Симона я знал не так уж хорошо, но все-таки догадывался, что, возясь со стаканами и бутылками, он на самом деле мысленно оценивает содержимое холодильника и спрашивает себя, что бы такое сварить, почистить или, может, лучше просто нарезать побольше салата. К счастью, мальчики у себя в комнате нашли что-то интересное в Интернете.

Держа ладонь горизонтально над стаканом и тем показывая Симону, что мне уже хватит муската, я предложил подумать об ужине. Исходя из имевшихся у него запасов, представил ему несколько вариантов меню. Сложности возникли только с протеинами, дети уже вступали в тот возраст, когда положено пичкать их по вечерам белками. Хорошо, что в доме оказались яйца. Итак, яичница с овощами малышам и мне и просто помидоры с рисом Симону, с чем мы и двинулись на кухню.

Послушай, спросил я, а няньку эту ты как нашел?

Я хотел заранее отвести разговор от темы, которой мы не касались. Ну и просто интересно. Любопытно, в конце концов. Могу же я полюбопытствовать. Временно отключившись от Клеманс, я ощущал себя в отпуске. И впервые за долгое время чувствовал себя почти хорошо. Я находился вне дома, проводил вечер с другом, попавшим в беду, да, это так, но не потерявшим голову, а потому пригодным для общения. И дети тут.

Симон ответил не сразу. Я разбил яйца, это было самое увлекательное в нашей программе. Затем смазал сковородку маслом, а Симону поручил следить за кастрюлей. Чистая случайность, сказал мой друг, она явилась как с неба свалилась, со всеми своими атрибутами, и вообще, ее Одри наняла, не я, в первый раз мы прибегли к ее услугам, когда пошли смотреть последнего Альмодовара, тогда я увидел ее впервые. А потом было уже поздно, заметил я, подсовывая лопаточку под схватившийся уже белок. Готово, сказал Симон, а в каком смысле уже поздно? Поздно отступать, ответил я. Однако, сказал Симон.

Я только хотел узнать, спал ли ты с ней, пояснил я. Я тебя не допрашиваю, просто разобраться хочу.

Ну знаешь, сказал Симон.

Потом он спросил, нужно ли промывать рис. Я только руками развел. Сказал ему: тебе нужно было кухарку нанимать. А не няньку.

Кухарка ушла, сказал Симон.

Тут я промолчал. Не хотелось его огорчать. И все-таки подозрительной казалась мне эта история с нянькой. Тут что-то крылось. Может, из-за этой девчонки и ушла Одри. Чем не зацепка? Даже для него. Если он еще не сообразил.

Мы позвали детей к столу. Раз, другой. На третий я пошел к ним сам. Идем, откликнулся Александр, не отрываясь от клавиатуры, сейчас, только сохраним.

Не знаю уж, что там малыши сохраняли и что загружали, но я счел, что они компьютерные гении или просто очень послушные, или то и другое вместе, потому что они явились тотчас же, и мы поужинали вчетвером. Четверо мужчин, подумал я, многовато для среднестатистического застолья, но, в принципе, ничего. Мы неплохо сидели. Аппетит у мальчиков был заметно лучше, чем у барсов. Последних мы, кстати, слышали, квартира, напомню, аккурат над клетками, барсы рычали. Я поднял палец, как бы сказав: чу. Симон кивнул в знак того, что я угадал. Хотя нет, поправился он, это скорее пума. И подтвердил: да, пума. Я заметил, что он рассеян. Дети, похоже, неплохо жили в отсутствие матери, но главное, вели себя исключительно хорошо, держали удар, не желая, как видно, нагнетать драматизм. На мой взгляд, они вели себя даже слишком ответственно, могли бы и покапризничать разок. Ничего подобного, их самообладание впечатляло. Но спать мы их все-таки отправили не очень поздно: утром в школу. Мы с Симоном остались вдвоем, и я спросил: так что? Ты спал с ней или нет?

Только один раз.

Я взглянул на него, стараясь понять, было ли в его голосе сожаление. Трудный вопрос, поскольку Симон выглядел грустным и сейчас, и вообще весь вечер. Подводя итоги, я решил, что он грустит, оттого что Одри ушла и оттого что с нянькой спал всего один раз. Ему вообще грустно. По жизни. Хорошо, что я с ним, подумалось мне.

Я заночевал у Симона. Спал довольно хорошо. Довольный собой. Один раз все-таки проснулся от звериного рыка, поглядел на тьму за окном. На фонари над черной водой. Мысли мои устремились к Клеманс. Невозможно, подумал я, чтобы Одри не пришла, а вместо нее завтра к Симону явилась Клеманс - как бы в силу взаимного наложения картин, которые нарисовались у меня в голове. Как я уже сказал, я сразу подумал, что это невозможно. Ну, чтобы Клеманс вернулась ко мне сейчас и сюда. А если я ее все-таки тут подожду? - спросил я себя. Что это, собственно, меняет? Шансов увидеть ее в кафе у меня ненамного меньше.

Нет, не то. Надо мыслить более конкретно. Действовать поэтапно, как задумано. Ждать, стало быть, сначала Одри. Я ее плохо знал, миловидная, тоже немного грустная, наверное, это от Симона идет, но не только грустная. Она бывала временами живой, веселой с детьми, остроумной, в гармонии со средой и обстоятельствами. Впрочем, это взгляд с высоты птичьего полета.

Причиной ее отсутствия мне представлялся мужчина. Мужчина сильный и горячий, ради которого она ушла вот так, бросив все. Ну или, конечно, несчастный случай. Что, если Одри уже нет в живых? Тогда она не вернется. Мне пришло в голову, что и Клеманс тоже могло не быть в живых. А я бы этого и не узнал. Или узнал позднее. Когда-нибудь. Узнал бы, что она умерла. Я предпочел лечь.

Утром страусы поднялись рано, как, впрочем, и мы все. Я видел их в окно, а за их вольером автомобильную пробку на набережной Сен-Бернар. Страусов автомобили, похоже, не волновали, нас тоже, у всех начинался рабочий день, Симону надо было отправить детей в школу, а потом спуститься к зверям. В дверь позвонил служитель, вернее, служительница, вошла, как к себе домой. Познакомься, это Люси, она, вообще-то, по орангутангам, но мы здесь, знаешь, все широкого профиля и всегда подменяем друг друга. Эдме лежит в полной прострации, сказала Люси, ничего не ест, не знаю, что и делать. А, Эдме, сказал Симон. Лучше тебе обратиться к Полю, я за Эдме не следил после отъезда тигров.

Тигры, значит, уехали, отметил я про себя. У меня Анди и барсы, продолжил Симон, с ними, видишь ли, совсем другие отношения, говорю тебе, Эдме меня уже и не помнит, серьезно, обратись лучше к Полю.

Люси молча покачала головой, и я понял, что у Симона и тут начинаются сложности. Ему, бедняге, только этого не хватало. Наконец, она ушла, потом дети надели рюкзачки и поцеловали нас.

Чувствуй себя свободно, сказал Симон, а мне надо вниз, можешь пойти со мной, хотя нет, лучше не надо, к Анди сейчас не подступиться, оставайся тут, если хочешь.

Будь как дома.

Интересные дела, ответил я ему. Думаешь, ты один работаешь?

А правда, Симон хлопнул себя по лбу. Я вообразил, что ты в отпуске.

Обстановочка такая, ответил я.

А про себя подумал: да спал ли он? За завтраком говорили мало, все внимание уходило на мальчиков, на возню с тостером, распределение ножей для масла. Джем протек сквозь тосты, пришлось вытирать стол. На пороге, где мы стояли вдвоем, собираясь разойтись по делам, я предложил Симону заглянуть к нему вечерком и, если он не против, вместе с ним опять подождать Одри. Я не утверждаю, что она благодаря этому вернется, уточнил я на сей раз.

Буду рад, ответил Симон. Но не знаю.

Зато я знаю, подбодрил я его. Тебе надо выговориться. Я буду рядом.

И похлопал его по плечу. Давненько мне не доводилось хлопать мужчину по плечу. Это на меня хорошо подействовало.

Свидания" - роман о любви, изящный и необычный. Герой, чьи отношения с женщинами и жизнью вообще строятся непросто, не решается поверить в реальность счастливой встречи и, чтобы не рисковать, пытается довольствоваться встречами воображаемыми. Он мысленно назначает свидания покинувшей его девушке, о чем предпочитает ей не сообщать, хотя сам является на них исправно. Из этих виртуальных встреч вырастает череда неожиданных и вполне реальных событий, о которых автор рассказывает с тонким мастерством, словно проецируя самые трудноуловимые эмоциональные перипетии на большой экран. Перевод с французского Ирины Радченко.