Улыбка топора: Рассказы

НЕВЕСТА ИЗ МУРОМА

И вот нас с ребятами в Муром позвали лекции о современном искусстве читать. Я первый поехал. Вообще-то Муром – это охуительно древний город! На самом деле! Летопись – вот вам – прямо на площади! История нашей Родины как на ладони! Старый, блядь, город, чтоб его черт побрал! Древний, чуть ли ни доисторического происхождения.

И они, муромцы, этим охренительно гордятся, как будто в Вавилоне каком-то живут! На центральной улице памятник стоит. Такая таблица, что ли. И там вся история этого древнего города подробно записана. История такая: значит, в каком-то там веке пришли монахи, проповедовать. Местные жители убили их к ебеням и потом дальше жили себе без всякого христианства. Потом сто лет ничего там не происходило. Вообще ничего! Может, только петух за эти сто лет один раз прокричал, да пьяный ногу в канаве сломал. Потом через сто лет пришел еще один монах проповедовать, и его тоже зарубили, к ебеням. Потом красные с проповедью пришли, а местные, они, как обычно, без разбора всех порезали. Свободные здесь люди живут, в Муроме, и самостоятельные!

Я пошел в клуб выступать, проповедовать то есть, и там местные, значит, художники. Муромская трудовая интеллигенция. Такие бородатые упыри. Страшно одухотворенные, сразу видно, что абстракционисты. Все православные, как один, с гигантскими крестами! Диссиденты, короче. И батюшка их, такой косой чувак, там тоже искусством интересуется. Флоренского, наверное, начитался про обратную перспективу! И вот они там все в этом клубе собрались на меня посмотреть. И прямо надышали, разволновались, типа событие года – столичный художник приехал. Девицы местные тоже приперлись, все такие бледные и невостребованные в своих платьях скромных. Суровый декаданс! Бледные руки на коленях скрестили и со смертельно-бледными лицами сидят, приготовились мою лекцию выслушать!

И я по-честному решил им все про современное искусство рассказать, потому что, думаю, у них в Муроме с этим делом страшная дезинформация, дальше сурового информеля и минимализма в этой хрустальной жопе мира не пошли.

И я им, этим засранцам,  стал про Дюшана рассказывать, про реди-мейд и, короче, про то, что задача современного искусства – делать не искусство. И они мне там глупые вопросы задают. А я терпеливо отвечаю, говорю им по-доброму:

 – Красоты в этом мире уже много, а художники должны заниматься деконструкцией эстетического языка. Они, художники, как передовой отряд культуры, как христианские святые!

Хотя, я этого Христа в гробу видал, но смотрю опять – там они все с крестами и батюшка этот окосевший от обратной перспективы – молодой такой целочка и внимательный сидит с книгой в руке. И я им по аналогии, короче:

– Столпники, они обменивались с сакральным, типа аскеты, отвергали все радости жизни. Потому что всякий диалог – это обмен. У столпников, у святых – обмен с Богом!

И они так на меня недоверчиво смотрят. И я говорю:

– Художник, он как верующий – у него обмен с культурой. Диалог, короче. Что такое диалог, знаете? – спрашиваю.

Они все из уважения к столице кивают. Типа, московский хмырь, гений приехал. А я стараюсь не выебываться и сердечно и доступно им про искусство рассказать и сообщить. И, короче, потом я им про Дюшана стал рассказывать, и они охуели!

И батюшка тамошний он говорит:

– Унитаз – это унижение искусства!

И я говорю:

– Не унитаз, а писсуар и вообще-то это концептуальный жест. Это – революция в культуре, освобождение художественного сознания.

Но они все там такие неподготовленные были, будто у них только вчера христианство началось. И я того монаха вспомнил, который проповедовать пришел и которого к ебеням. Эти дикие люди ведь, хрясь, и замочили его. А у меня еще тогда усики такие были, как у Тараса Бульбы, и они к этому подозрительно отнеслись. Но я им дальше все по-честному. И про наших московских авангардистов. И говорю, короче:

 – Щас я вам буду показывать разные перформансы.

А они:

– Чего?

Я говорю:

 – Представления, цирк, – говорю. – Это – новое искусство!

И потом, типа, Малевичем прикрываюсь. А они про Малевича знают. Но тоже просто, типа, имя знают. И говорят:

 – Мы, вот, импрессионистов и экспрессионистов любим.

И я им говорю:

– Передовое человечество в Европе ушло дальше!

И я им перформанс художника Кулика с собакой решил повторить, там, где он голый и лает как собака. И я пошел, и разделся, и вылез голым. Хожу я по клубной сцене на четвереньках и лаю! А они на меня вежливо и терпеливо смотрят, и один осмелился и говорит:

– Ты че, мужик, в бане, голый разделся? У тебя чего, не все дома, что ли?

А я держусь только и лаю, потому что я человек-собака. Они явно думают, – придурок, наверное. А потом я ушел. Прямо на четвереньках уполз со сцены. И вообще, типа, они все на меня смотрели, и девушки яйца мои рассматривали. А яйца у меня тогда провисли уже. Короче, мошонка уже не та. Это раньше – тугой мешочек был, а теперь уже тогда, то есть, висели. Но это не главное. Главное, что я в их умах посеял вопрос:

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО И КАК НАДО К НЕМУ ОТНОСИТЬСЯ?

И потом я пошел за кулисы и обратно одел мой костюм черный и галстук. Страшно солидный. Академический. Я его в комиссионке лет пятнадцать назад купил. И вот выхожу к ним в костюме, и они думают, наверное, – мужик выебывается! И потом жидкие аплодисменты.

И я говорю:

– Повторение перформанса Александра Бренера «Насрать в музее» я покажу у вас в местном музее завтра.

И тут они не знают, как к моим словам относиться. Бренер – типа вообще не русская фамилия. Про насрать думают, наверное, что ослышались. Черт его знает. Поэтому – молчат. И тут начальница клуба преподнесла мне гигантский букет каких-то там гвоздик и роз, как на похоронах, и говорит:

– Спасибо от имени нашего города, от имени жителей и культурной общественности древнего Мурома!

И потом еще одна ко мне идет в бархате лиловом вся и тоже с венком:

– Спасибо вам от членов Секции декоративно-прикладного искусства Муромского отделения Союза Художников и лично от руководителей керамической мастерской.

Я поклонился как в старину до самого пола. Бородатые все, чертыхаясь и крестясь, ушли. Как обычно, остались одни только барышни бледные.

И вот одна из них ко мне за кулисы просится. Стучит так деликатно в гримерную. А я перед зеркалом сижу. Трюмо у них там для артистов. Так у них там принято в клубе. А я уже выпить хочу. А неудобно, потому что девушка молодая и неопытная и смотрит на меня с восторгом. И потом я ей предложил со мной выпить. Она такая была, довольно хуевая. Школьница. И она говорит:

– Вот, я с детства, – говорит, – рисую. Искусством интересуюсь, и в художественной школе была, и учусь отлично, и Хайдеггера читаю. Моя мама – учительница русского языка и литературы, а отец у меня умер. Я во время вашей лекции, короче, поняла что вы – человек необыкновенный. Ну, прямо как Циолковский или как Эйнштейн! И вы мне глаза открыли!

И я думаю, сейчас она просить о чем-то будет или ебать придется.

И правда – она говорит:

 – Вот, у меня к вам просьба. Серьезный разговор.

И я думаю, сейчас она скажет: «Я поняла, вы человек необыкновенный, и я хочу, чтобы вы были именно этим моим первым, с кем я впервые пересплю, и вы лишите меня самого драгоценного, что у меня есть – девственности!»

 – Вот, я долго думала и выбрала вас, – продолжает девица.

Ну, пиздец, – думаю – сейчас она, может быть, скажет, что девственности ее уже лишил какой-то бородатый упырь, местный авангардист, и что она от меня ребенка хочет родить и что больше ей ничего не надо, ни алиментов, ничего!

И она своими нежными губками:

– У меня к вам просьба. Вы мне только помогите и больше мне от вас ничего вообще-то не надо. Но только вот что – жизнь моя в этом городе, Муроме, с его богатой историей абсолютно бессмысленна и лишена всякой цели. Я хотела стать художницей, но вовремя поняла – искусство не для меня, потому что оно мертво! Я говорила с нашими художниками и учителями из моей художественной школы и зашла в тупик. Поклянитесь, что вы выполните мою просьбу!

– Клясться я не могу, потому что я честный человек, хотя и выпиваю. Говорите просто.

– Ну, поклянитесь хотя бы, что никому не скажете!

А мне на хер не нужны ее тайны. Я выпить хочу и домой, то есть в гостиницу, хочу. Видно, что девица эта чрезвычайно сложная и настырная и, пока с ней в постель пойдешь, на лбу мозоль вырастишь. Ясно, что она просто, как пиявка – пока я ей не поклянусь, не отстанет и домой не пойдет.

И я ей говорю:

– Ну, хорошо, я клянусь Зевсом, что никому не скажу. Звать-то вас как?

– Светлана.

– Ну, – говорю, – Света, не искушайте меня без нужды. Говорите просто и четко. Выкладывайте, короче.

Она на меня своими глазищами смотрит, слезы готовы брызнуть на ее мягкие бледные щеки. И, блядь, я чуть не разозлился.

И она говорит:

Жизнь моя, короче, бессмысленна, и я хочу умереть. Я хочу совершить самоубийство.

И я думаю, мама моя родная, зачем я целый вечер про Дюшана им пёр. Неадекват полный. Пиздец, короче!

– Света, вы же такая молодая и такая хорошая! Ну что вы!

Я, собственно, не знаю, хорошая она или нет, но хочу, чтоб она поскорей отвяла и оставила меня в покое.
 
– Пить будете? Я водку в виду имею, – спрашиваю.

– Нет, я не пью. Мой отец умер от алкоголя, и я поклялась никогда не пить, и еще я поклялась умереть девственницей!

И я думаю: бля,  это полная кретинская клиника!

И она говорит:

 – Посоветуйте мне, пожалуйста, как мне лучше покончить с собой.

Как, типа, модно, благородно и вся такая хуйня! И я думаю – никуда от судьбы от своей не уйдешь – надо ебать. Потом она заплакала, и мне стало противно. И я говорю:

– Ну, Света, у меня нет морального права обрекать вас на смерть. Не по моей это части. Вы должны пойти домой к вашей маме и пожалеть мать свою.

И она вся грустная такая удалилась на хуй.

Потом я уже выпил и заснул в гостинице, и только чувствовал, как по мне тараканы ползали. Но я был пьян и спокоен, как скала, а к тараканам я привык. И потом на следующий день я должен был уезжать.
 
И с утра уже появилась статья в местной газете, что за хуйня это современное искусство и что московский художник растлевает молодежь, и голый по сцене ходил и яйцами тряс, и что это несовместимо с высшими моральными ценностями! Статью я уже в поезде читал. К счастью успел уехать. А статью эту прочитало все население свободолюбивого и древнего Мурома, потому что события у них бывают крайне редко! Ну разве что, пожар – это считай, что повезло или кража какая! А тут, прямо богохульство и голая жопа столичного авангардиста оскорбила достоинство культурной публики!

Потом в Москве я забыл про эту поездку на хуй. Через два месяца мой приятель в Муром поехал – художник Вовка Коваль. Выходит Вовчик на Муромском вокзале и собирается искать местный клуб. Стоит он на этой площади, на которой летопись древнего города, и тут к нему подходят муромские жители.

И он у них вежливо спрашивает:

 – Не скажете ли, где здесь клуб культуры имени Горького или Ленина.

И они спрашивают:

 – Ты, парень, из Москвы будешь? Столичный что ли?

И Вовик им гордо:

 – Да, я из Москвы.
 
 – А ты чего, художник?

И он им гордо:

 – Мол, да, я художник и вечером лекцию читаю у вас в клубе культуры.

И они говорят:

 – Культурный, значит? Знание нам, аборигенам, несешь? А про капитана Кука слыхал?

Вовка страшно смутился. Он вообще-то от природы страшно застенчивый.

Потом упыри его спрашивают:

 – Значит, авангардист?

И он уже так робенько кивает и понимает, что сейчас ему – пиздец. Упыри ему как в ебло двинули!

И он лежит посреди тротуара и еле дышит. А они ему перед смертью говорят:

 – Пока мы тебя не замочили совсем – еби к себе в столицу и не показывайся!

И Вовка приехал обратно! Испуганный, с синим распухшим лицом, пришел ко мне и говорит:

 – Ты, сука, во всем виноват! Меня из-за тебя побили!

 – Почему это из-за меня?

 – Да потому что ты приезжал в Муром до меня и вывел их из себя. Крутой сильно был. Выебывался.

И я ему говорю:

 – Да нет, Вов, ты чего? Я ж тебя люблю. Ты ж мой друган.

И Вовка Коваль, интеллигент, мне по еблу вмазал. И у меня тоже рожа распухла. Потом мы вдвоем с такими синими рожами ходили. Живопись, короче, – налицо.

И потом однажды ко мне явилась эта девица, Света. Живая-здоровая и с собой не покончившая. Блядь, я думаю, ну все пиздец, сейчас будет у меня вписываться!

Она мне:

 – Вы знаете, я пересмотрела свои взгляды и решила не умирать, а я хочу ребенка, и я вас как отца выбрала. И я долго думала, и вы – самая подходящая кандидатура из всех художников!

А ребенок, типа, должен быть очень талантливым, и она, мол, собирается его воспитывать по особой американской системе, и будет развивать его креативную натуру. Так и сказала: креативную натуру собирается развивать!

И говорит:

 – Я, когда буду беременная, я уже все продумала, буду к животу музыку подставлять даже во сне, когда спать буду, и у ребенка раскроется творческий потенциал. У нашего с вами ребенка. И еще всю беременность буду Канта читать, про силу суждения, и перформансы посещать!

И я думаю, бля, если у этой ебнутой будет ребенок, он еще в утробе свихнется!

И она говорит:

 – Но только я с вами не буду вступать в половые сношения, потому что я решила никогда не прикасаться руками к....

 – Половому члену мужчины?

 – Вы меня правильно поняли.
 
И стоит такая куколка, как из воска. Красивая, сука. Молодая! Волосы, жопа – все при ней. Вот такая, думаю, охуительная авангардистка бы из нее вышла! Просто Лу Андреас-Саломе до того, как Рильке встретила.

И она говорит:

 – Мне нужна ваша сперма. Я за этим в Москву приехала – и опустила глаза. Скромная, как монашка, бледная как сука! Я с синей мордой еще тогда был. Короче, я жутко разозлился! Меня прямо чуть ни к потолку взрывной волной выбросило. И я стал ее гнать.
 
 – Я тебе деньги на билет дам, и ты сейчас же уматываешь отсюда, поняла?!

Вовка из соседний мастерской все это услышал и тоже выходит со своей синей, лазурной прямо, рожей и спрашивает:

 – В чем дело? Ты чего девушке хамишь? Она к тебе из древнего Мурома ехала.

Я Вовке в двух словах объяснил, в чем дело, и он ужасно развеселился и говорит:

– У нас тут много гениев в нашем доме, в наших мастерских, каждый может тебе хоть целое ведро надрочить, от монументалиста до прикладного авангардиста.

И она смутилась.

– Но, Света, – говорю, а я уже поостыл, – уезжайте и не придумывайте себе, видите, какие у нас в столице хамы. Вот, берите деньги и...

И Вовка говорит мне так зло:

– Ты, сука, не хочешь ей спермы дать, тогда я дам! Я не менее талантливый художник и даже более успешный, – и даже ширинку уже расстегивать начал.

А у Вовки тогда стали его картины покупать. Хуйня коммерческая, но деньги он мне одалживал, и я не хотел с ним отношения портить.

И я говорю:

– Вова, ты с ума спятил, ты чего хочешь потом алименты платить? Тебе одних мало?

А она руки вытянула, ладошки прямо раскрыла и умоляюще на нас смотрит. А в глазах у нее, лапоньки, слезы уже стоят и даже текут уже.

– Никаких алиментов не надо! Мы его с мамой сами вырастим. Мама у меня учительница на зарплате, и у нее мечта тоже, чтобы из внука человека с большой буквы сделать. Мама согласна. И я Владимира (то есть Вовки!) сперму не хочу, а только вашу, потому что вот тогда, когда вы у нас лекцию читали, я вас выбрала! А если я уже один раз приняла решение, то ни за что его не изменю, понятно вам?

И я долго еще ее успокаивал, и Вовку успокаивал, и пообещал ей, что приеду в Муром весной с целой канистрой спермы. И что для спермы это лучше, если я хотя бы две недели не буду пить, а буду хорошо питаться салатами там всякими и есть печенку с базара для нашего будущего ребеночка. Наконец проводил я ее на вокзал, купил ей билет, на прощанье подарил ей книжку про Татлина, даже в щечку ее чмокнул и убедился в том, что поезд действительно уехал, и что никто за мной не побежит.

А, в сущности, я ее обманул, эту муромскую сумасшедшую. Даже неловко как-то. И в Муром этот исторический я не поехал и уже, наверное, никогда не поеду, пропади он пропадом! А вот иногда думаю я о ней, о Светланке моей. Была бы у меня такая баба, она бы за мной в огонь полезла!

Рассказы Юлии Кисиной - это прорыв. Все, от чего надо держаться подальше, ее герои совершают маниакально и анархично, истории Кисиной рождаются из ситуативной комики и ассоциаций. Ее тексты - хирургическое вмешательство в жалкую и героическую жизнь Фантома под названием сентиментальное прошлое.