Тополь берлинский

Когда в половине одиннадцатого воскресным вечером зазвонил телефон, он, разумеется, знал, по какому поводу звонили. Он схватил пульт и уменьшил громкость, по телевизору шел репортаж об Аль-Каиде.
— Алло, вы позвонили Маргидо Несхову.

«Надеюсь, это старик, умерший в своей постели, а не авария какая случилась», — подумал он. Оказалось, ни то и ни другое, молодой парень повесился. Звонил отец, Ларс Котум. Маргидо прекрасно знал их семью.

На фоне раздавались пронзительные крики, нечеловеческие, жуткие. Подобные крики были ему знакомы: крики матери. Он спросил отца, сообщили ли они врачу и приставу. Нет, отец сразу же позвонил Маргидо, зная, чем тот занимается.

— Надо бы позвонить приставу и врачу тоже, или вы предпочитаете, чтобы я позвонил?
— Он повесился… не обычно. Он скорее… задушил себя. Это чудовищно. Позвоните вы. И приезжайте. Просто приезжайте.

Он не поехал на черной перевозке, взял «ситроен». Лучше пусть пристав вызовет «скорую». Он звонил по мобильному, перекрикивая шум включенной на полную печки, на улице было минус три, третье воскресенье декабря. Он дозвонился и до пристава, и до врача, по воскресеньям всегда мало вызовов. И в этот тихий холодный вечер скоро весь двор забьется машинами, народ с соседних хуторов будет прижиматься к окнам и удивляться. Увидят «скорую», машину пристава, врача и белый фургон, который несколько человек, возможно, узнают. Они увидят свет, горящий в окнах намного дольше принятого, но не осмелятся позвонить соседям так поздно, а вместо этого проведут полночи без сна, вполголоса обсуждая, что же могло случиться на соседском дворе, и глубоко в душе испытывая стыдливую радость оттого, что их несчастье обошло стороной.

Отец встретил его в дверях. Пристав и врач уже приехали, им ближе. Они расположились на кухне с чашками кофе, мать сидела, широко раскрыв угольно-черные сухие глаза. Маргидо представился ей, хотя не сомневался, что она его знает, правда, лично они не были знакомы.

— Надо же, вы здесь. Вы. Из-за него, — сказала она.

Голос был монотонным, хрипловатым. На подоконнике стоял рождественский светильник. Пристав встал и вперед Маргидо зашел в спальню. Врач вышла на крыльцо: зазвонил мобильный. Желтая бумажная звезда с лампочкой посередине висела в маленьком окошке прихожей, электрический свет пробивался сквозь отверстия в бумаге, желтой в середине и ярко-оранжевой по краям. Отец вернулся на кухню. Он уставился в окно, не пытаясь заговорить с матерью, а та сидела, сложив руки на коленях, не обращая никакого внимания на топчущиеся на полу ноги, чужое дыхание, чашки на столе, на время суток, счеты на полке, коров в хлеву, мужа у окна, на погоду и мороз, на рождественскую выпечку и собственное будущее, вся в себе. Сидела и удивлялась, что еще дышит, что легкие работают сами по себе. Она еще не поняла, что такое горе, просто удивлялась, что часы продолжают тикать. Маргидо наблюдал за всеми. Откуда ему знать, каково это — потерять сына, он даже не знает, что такое сына родить. Кроме того, он не мог позволить себе отдаться на волю чувств, его работой было замечать и отмечать эмоции родственников покойного, чтобы поймать тот момент, когда они будут в состоянии говорить о вещах практических. Сочувствие и горе, которые Маргидо скрывал за профессионализмом, он старался выразить в безукоризненном исполнении желаний родных.

К такому зрелищу он не был готов, хотя отец и предупредил, что сын не просто повесился. Отец, видимо, представлял себе веревку, перекинутую через балку, опрокинутый стул, тело, медленно раскачивающееся вокруг своей оси или висящее неподвижно. Классический сценарий, все видели такое в кино, во всех подробностях — за исключением испражнений, стекающих по брюкам в лужицу на полу. В этот раз все было не так, парень не болтался свободно и высоко. Он стоял на четвереньках в кровати, в одних бордовых трусах. Веревка была привязана к спинке кровати и тянулась сзади к его шее. Лицо белое, глаза широко открыты, сухой язык распух во рту. Пристав закрыл за собой дверь и сказал:

— Он же мог в любой момент передумать и остановиться.
Маргидо кивнул, не отрывая взгляда от трупа.
— Давно вы в этой профессии? — спросил пристав.
— Скоро уже тридцать лет.
— Видели что-нибудь подобное?
— Да.
— Хуже?
— Может быть, девчонка в дверном проеме. До пола было слишком близко, и она прижала колени к груди.
— Какой ужас! Вот так сила воли.
— Да, воля к смерти. Не видят другого выхода. Бедняги слишком юны, чтобы разглядеть другой выход.

Он наврал приставу, такого самоубийства он еще не видел, но ему пришлось продемонстрировать безучастное спокойствие, ему было проще работать, когда его оставляли в покое и относились к нему сугубо как к эксперту в своем деле. Да, от него частенько ожидали большей профессиональной отстраненности, чем даже, например, от полицейского. Видимо, считалось, что, раз он сталкивается со смертью ежедневно, она его уже не трогает. Не- сколько раз он собирал части тела с асфальта после аварий вместе с врачами и полицейскими, остальным потом требовалась помощь психолога, а ему — нет. Он рассмотрел мальчика.
Перед нами настоящая скандинавская сага, написанная, впрочем, с несвойственной этому жанру иронией. Действие книги происходит в современной Норвегии. На похороны властной женщины по имени Анна съезжаются, чтобы встретиться после долгой разлуки и разрешить вопросы с наследством, три её сына и внучка. В шкафу у каждого из этих людей спрятан свой скелет, но то, что всю жизнь скрывал отец семейства, тихоня и подкаблучник, в первые моменты не поддаётся логическому осмыслению. Перевод с норвежского Веры Дьяконовой.