Следы на мне

Наша с моей женой первая отдельная квартира была очень долгожданной. Это была однокомнатная квартира на девятом этаже десятиэтажного дома в совсем новом районе города Кемерово. Как же мы её ждали, как мечтали о ней, как не просто она нам досталась. Навсегда запомню адрес: улица Свободы, дом 13. Вот номер квартиры не помню. Так бы показал, а номер не помню.
Улица Свободы! Каково? И конечно, как это бывает в каждом городе… В каждом городе есть свои курьёзы, связанные с названием улиц или памятниками. Так вот, улица Свободы упирается в тюрьму №5. В простонародье «пятёрочка». Из этого следует, что улица Свободы находится не в самом престижном месте города. А особенно тогда, когда мы въехали в наш дом и в нашу квартиру, райончик был, ну, совсем не престижный. Просто, за существующей до появления улицы Свободы окраиной, построили длинные многоэтажные дома. Дома эти были минимум в десять этажей, длинные такие дома. Раньше подобные дома называли «китайскими стенами». Но наш дом был необычной формы. Его выстроили круглым, точнее, в виде раковины улитки, с большим круглым двором. Не понятно, зачем его сделали таким. Видимо, рассчитывали, что так можно спасти одну сторону дома от ударов сильных и студёных сибирских ветров. Не знаю, чего хотел архитектор и строители, но ветер жутко завывал в этом дворе, как в трубе и поднимал в воздух снежные, а летом пыльные смерчи.
Но мы были счастливы. Мы с Леной (женой) впервые въехали в дом, который называли своим, и впервые остались совершенно одни хозяйничать в своей первой, маленькой, но своей квартире. И весь дом заполнялся такими же, как мы, счастливыми людьми разных возрастов, которые тоже впервые въезжали в свои жилплощади или в новые, более просторные, чем те, что были у них до этого, квартиры. Первые месяцы было много радости в доме. Не на всех окнах были шторы (а шторы в круглом доме вещь не бесполезная), но радости было много. Дом некоторое время сотрясали новоселья, свадьбы, а потом пошла обычная жизнь. Только, разве что, в нашем доме и в соседних чаще, чем в старых домах, рождались дети. Наша дочь родилась там. Там было много радости, в доме №13 по улице Свободы.
И ещё там у нас появились наши первые соседи. Именно наши. И Лена и я, мы до того, как поженились и въехали в нашу первую квартиру, с самого детства жили в домах с соседями. Мы не с Луны упали на улицу Свободы, 13. Но когда мы были детьми, жили с родителями, соседи были, скорее, родительские, чем наши. А соседи были, я их помню. То они нас заливали водой, то мы заливали нижних. То они устраивали шумные праздники с песнями и плясками или скандалили с грохотом посуды, беготнёй среди ночи и опрокидыванием мебели, то мы шумели. На новый год и несколько других праздниках мы шумели параллельно, не одинаково, но параллельно. Но во всех ситуациях все вопросы с соседями решали родители. Это папа ходил разбираться наверх, когда с потолка текло, или вниз, извиняться, когда прорывало батарею у нас. Это к родителям приходили соседи перехватить денег до зарплаты или по каким-то другим соседским надобностям, типа, спичек, молотка или топора. Я же только здоровался с соседями во дворе или на лестнице.
А на улице Свободы, 13, соседи появились лично у нас, и уже нам надо было выстраивать с ними взаимопонимание. Дом был большой, людей в нём жило много. В нашем подъезде на десяти этажах жили люди, которых я не всех знал в лицо. Но тех, кто жил над нами, под нами и за стенами, я помню хорошо и не забуду.
В подъезде был лифт и четыре квартиры на каждом этаже. Все квартиры были разного размера. Наша, конечно, была самая маленькая. Дом был новый, бетонный, построенный быстро… Слышимость в доме была такая!.. Квадратных метров в нашей квартире было мало, а посторонних звуков, идущих со всех сторон, было много. Особенно в первые месяцы после заселения. Все, и мы в том числе, что-то постоянно сверлили, прибивали, пилили, расставляли мебель, подвешивали полки и гардины. Возле подъезда часто громоздились остатки упаковки от новых диванов или коробки от свежих холодильников или телевизоров. Заселялся дом осенью и более или менее затих к концу весны.
Помню первую нашу зиму в новой квартире. Очень счастливую зиму. Весь дом гремел, но мы с Леной не обращали на это внимания. Помню зимние вечера, когда к одиннадцати часам замирали последние удары молотков и скрежет дрелей. Дом засыпал, а мы смотрели кино, пили чай, слушали завывание ветра в круглом дворе нашего дома. В этот круглый выходили оба окна нашей квартирки. Мы тогда могли до утра фантазировать и строить разнообразные планы. Мы представляли, как будем принимать гостей, как и когда купим стиральную машину. Обсуждали, какой нужно купить пылесос и как бы мы обустроили вторую комнату, если бы она у нас была. До сих пор, когда по телевизору показывают фильм, который мы впервые посмотрели в один из тех вечеров (ночей) мы с женой с удовольствием вспоминаем те ощущения.
Но к лету сильно захотелось тишины. Захотелось уюта и спокойствия. Но сверху и снизу и со всех сторон были соседи и звуки их жизнедеятельности. Весной во дворе, в котором не было ни деревца, а только перерытая земля, сильно сдобренная строительным мусором, установили детские железные качели и карусель. Карусель установили плохо, её быстро перекосило, и она не крутилась, но вот качели качались. Этакие небольшие качели с одним маленьким сидением. И постоянно, с утра до вечера находился хотя бы один упорный ребёнок, который раскачивался на них. А качели скрипели.
В одну сторону они качались с громким скрипом, а в обратную сторону шли с металлическим визгом. Круглый двор и высокие стены подхватывали этот звук и усиливали его многократно. От этих монотонных стона и визга начинали болеть зубы. Через пару недель, после установки качелей, я уже ничего не слышал, кроме их звуков. Я не мог слушать музыку, смотреть телевизор, читать, ничего. Лена как-то не выдержала, купила машинное масло и смазала качели. Два дня было хорошо, но мы прислушивались, и спокойствие было хрупким. На третий день песня возобновилась, на четвёртый она набрала былую мощь. Мы удивлялись, неужели никому, кроме нас, этот звук не мешает! Короче, мы регулярно смазывали эти качели, пока не привыкли и не плюнули и не стали относиться к этому скрипу, как к погоде.
Ещё с одним источником звука удалось справиться не сразу, но окончательно. Правда, удалось не мне. В мае, как только начало пригревать солнышко, многие стали открывать окна на весь день и закрывать их только к прохладным сумеркам. Помню, в первые же тёплые выходные, в субботу, часов в одиннадцать мы проснулись от громкой музыки со двора. Это был какой-то лихой шансон. Хотелось поспать и понежиться, но это было невозможно, шансон звучал и звучал, потом его сменила не менее лихая отечественная поп музыка, к тому моменту уже не актуальная. Я открыл окно, звук усилился. Высунувшись наружу, я увидел на пятом этаже, почти напротив наших окон, одно распахнутое, и на подоконнике стоящий старый, но большой динамик. Это и был источник музыки. Я помню, что во время моего детства, когда мы жили с родителями в общежитии, так часто делали студенты, приехавшие из деревень и посёлков. Тогда это считалось, чуть ли не модным.
Музыка звучала долго, часа три. Потом смолкла. На следующий день, около полудня, снова возобновилась. Репертуар был прежний. Часа два она проникала в нашу жизнь и замолчала. Включилась снова часов в семь вечера. Со двора раздались крики, я подумал, что кто-то возмущается, открыл окно, чтобы присоединиться к голосу возмущения. Музыка стихла. - Какую-какую поставить? – услышал я крик и увидел в том самом окне с динамиком парня, который кричал вниз. – Какую, не понял?
Во дворе, на качелях и на перекошеной карусели сидела компания из трёх парней и трёх девушек.
- Да мою любимую, - крикнула со двора одна из девиц. – Катьке скажи, она знает. Я закрыл окно, музыка через несколько секунд заиграла с прежней силой.
В следующий уикэнд всё повторилось. Я пошёл разбираться. Подъезд определил, этаж знал, квартиру нашёл по доносившейся из-за двери музыке. Я позвонил, дверь открыла девушка. Девушка была босая, в спортивных штанах и майке. В руках у неё я увидел мокрую тряпку, пол был тоже мокрый. В прихожей на стенах были имитирующие кирпич обои. Музыка звучала невыносимо.
- Толя, это к тебе, - вместо приветствия прокричала она вглубь квартиры.
Явился Толя, здоровый, коротко стриженый, парень. Он вышел ко мне и прикрыл дверь. Стало тише.
- Чё хотел? – сразу спросил он. – Музыка не нравится?
- Что вы себе позволяете? – возмущённо и как можно более металлическим голосом сказал я. – Вы не одни здесь…
- Привыкай, земляк, - сказал Толя, вернулся в свою квартиру и захлопнул у меня перед носом дверь.
Музыка звучала ещё пару часов. В воскресенье всё повторилось. Только я уже разбираться не ходил. Я два дня обдумывал простые и сложные, фантастические и более или менее реальные планы борьбы с этим музыкальным террором и варианты мести, от покупки ружья и до приобретения более мощной акустической системы. Ничего толком не придумал. В следующую субботу был дождь, и обошлось без музыки, зато в воскресенье Толя наверстал упущенное. А ещё через неделю, в субботу музыка поиграла совсем недолго. Она вдруг резко оборвалась и больше не зазвучала никогда. В этот же вечер Коля, сосед из той квартиры, дверь которой была рядом с нашей, рассказал мне, что какой-то мужик из нашего же дома, у которого маленькие дети не могли спать под такую музыку, пошёл, побил Толю сильно и сломал динамик и всю толикову аппаратуру. Я действительно видел потом валяющийся ненавистный динамик под ненавистным окном. А ещё Коля сказал, а у него тоже было двое маленьких детей, что если бы не тот мужик, то он сам бы пошёл и устранил музыку тем же способом. Спасибо тому мужику. А сосед Коля, его жена и двое детей были самыми тихими и приятными соседями, каких только можно пожелать. Коля работал на грузовике. До вселения в наш дом он работал на стройке нашего дома, тоже на грузовике. Так он зарабатывал себе квартиру. Как только Коля с семейством въехал в свою квартиру, он тут же со стройки уволился и стал работать на грузовике с чистым фургоном. Как много и охотно он нам помогал со своим грузовиком и не только грузовиком.
Парень Коля был простой, из деревни. Жена его тоже была простая, хоть и городская. Коля выбрался из своей деревни давно, всю жизнь после школы работал водителем. Дети у них были погодки. Девочке, когда мы вселились, исполнилось полтора, а мальчик только-только родился. Коля доволен был и гордился всем: женой, и тем, что она городская, детьми и тем, что сам заработал и добился квартиры, работой, своим грузовиком и вообще. Он был очень тихий и неразговорчивый, зато улыбчивый и добрый.
Чем, кем и как работаю я, ему было непонятно. Он спросил меня об этом вскоре после нашего знакомства, извинился за вопрос, покраснел и объяснил своё любопытство просто соседскими соображениями.
Я сказал, что работаю в маленьком студенческом театре, делаю спектакли. Выражение его лица показало непонимание, о чём я говорю и сомнение, мол, не хочешь – не говори. Он вообще относился ко мне немножко снисходительно, как к человеку, который с профессией не разобрался и в бирюльки играет. Только после того, как у нас родилась дочь Наташа, он стал относиться ко мне, как к нормальному человеку.
Коля всегда помогал, если мог. Уговаривать его не приходилось. Причём, он помогал всем, кто к нему обращался. Сколько он перевёз на своём грузовике мебели, холодильников, пианино и прочих крупных предметов доброй половине жильцов всего нашего дома.
Коля и его семейство жили очень тихо, ложились спать рано, празднеств не устраивали. Прекрасные соседи, лучше не придумаешь.
Не могу ничего подобного сказать про тех соседей, которые проживали снизу и сверху. С верхним нашим соседом мы познакомились не сразу, а только месяца через два после заселения. Его попросту не было, и потолок был эти два месяца зоной тишины и спокойствия. Мы знали, нам кто-то сказал, что над нами будет жить участковый милиционер. Мы обрадовались такой информации. Мы решили, что безопасность и надёжность, исходящая от представителя закона, который будет совсем близко и к которому можно будет по-соседски обратиться – это благо и везение. Какие мы были наивные!
Он появился, и мы сразу об этом узнали, потому что в ванной комнате потекло с потолка. Я помчался наверх. Дверь мне открыл пьяный молодой мужчина. Он был в синей милицейской рубашке, полосатой тельняшке под рубашкой, длинных трусах и носках. Волосы его были совсем светлые, глаза тоже светлые, даже белёсые, а на лице не видно было никаких эмоций.
- Снизу? – спросил он.
- Да, снизу, - ответил я. – Нас заливает.
- Ну, не сильно заливает, сам не заливай. Всё уже, воду выключил.
- Так может помощь нужна? Трубу или кран не сорвало?
- Да нет! Хотел ванну принять и уснул, а ванна переполнилась и все дела. Не суетись, сосед. Я приехал – покой закончился, извиняй!
Лицо его при этом было спокойным, голос пьяным, но без нажима. Он не угрожал, не хамил, не пугал и даже не предупреждал… Он констатировал, потому что знал, что говорил.
Не могу припомнить, как его звали. Был он старший лейтенант, женат, к моменту нашего знакомства, не был. Знаю, кто-то сказал об этом, что он успел повоевать в Афганистане, у него даже были какие-то боевые награды.
Он очень бурно в течение пары дней и ночей отмечал новоселье, но это, что называется, были цветочки. Его квартира почти сразу стала клубом одиноких милицейских сердец… Днём его никогда не было дома. Видимо, утром он уходил на службу и там же где-то обедал, и ужинал. Приходил он домой поздно, как правило не один и, по-моему, всегда пьяный.
Я только один раз побывал у него в квартире. Когда он нас затопил, зайти к нему мне не удалось. Но когда в одну ночь мы почувствовали сильный запах дыма, я побывал в его жилище. Мы с Леной не спали, я писал чего-то, Лена читала, и вдруг откуда-то потянуло дымом, причём, всё сильнее и сильнее. Я выскочил в подъезд. На лестнице и у лифта тоже клубился дым. Он шёл не снизу, а опускался сверху. Я побежал туда, дым там густел. Он явно выползал из двери квартиры участкового. Я звонил к нему и стучал. Звонил и стучал, было тихо. Я уже принимал решение вызывать пожарных, но вдруг услышал кашель и возню. Я усилил стук и звон. Дверь распахнулась, из неё вывалился наш сосед и дым.
Сосед кашлял и тёр глаза. Я заскочил в задымлённое помещение, квартира имела такую же нехитрую планировку, как наша. Я забежал на кухню, ослеплённый дымом, всё же на ощупь нашёл и открыл окно настежь.
На грязной электроплите стояла сковородка, дым валил из неё очень обильно. В сковороде чернели какие-то уголья. В этот момент ко мне присоединился хозяин квартиры, он схватил какую-то тряпку, (потом я разглядел, что это полотенце), взял сковородку и просто выкинул её в открытое окно.
Дым стоял повсюду, сосед кашлял, и глаза его слезились. Мы открыли окно и в комнате, зажгли везде свет. Дым быстро рассеивался, входная дверь осталась открытой, дым тянуло в подъезд. В комнате из мебели был только диван, несколько разных стульев, шкаф с покосившейся дверцей, гитара и телевизор. На кухне был стол, пара табуреток, какой-то шкафчик и раковина, заваленная грязной посудой. На столе и на полу стояли пустые бутылки из-под пива и других напитков. Импровизированные пепельницы и окурки тоже были повсюду. В прихожей на стене была вешалка с шинелью и парой форменных курток. К двери, с внутренней стороны, скотчем был приклеен настенный плакат-календарь. С этого плаката улыбалась девушка в трусиках. У неё была очень большая грудь и милицейская фуражка на голове. Девушка держала руку под козырёк, отдавая честь.
Да, кстати, на диване лежал человек в милицейской форме, в куртке с погонами капитана, шапке, брюках и даже ботинках.
- Дышит, - сказал сосед, подойдя к дивану и прислушавшись. - Спасибо, брат! – добавил он спокойно, благодарности в его голосе не чувствовалось. – Спас. Я-то уснул на кухне. Яичницу с колбасой пожарил, называется. А вот Серёгу было бы жалко, - он пальцем показал на Серёгу, который спал на диване, - у него сегодня сын родился, уже второй. Отметили нормально. Во, бля, как бывает!
Больше я у верхнего соседа в квартире не был.
Заседания клуба одиноких милицейских сердец проходили над нами не каждую ночь, но пару раз в неделю стабильно.
Я думаю, что наш сосед оказался просто единственным неженатым обладателем собственной отдельной жилплощади среди своих коллег и сослуживцев. Приходили они всегда ночью. Заседания проходили обычно по одной схеме. Того, что там происходило, я, конечно, не видел, но звуки были такие: сначала пришедшие в квартиру над нами громко ходили, разговаривали все разом и смеялись, потом включали музыку, от этого говорить начинали ещё громче. Потом что-то волоком передвигали, видимо стол. Слышно было так хорошо, что отдельные фразы, особенно тосты, доносились отчётливо, музыка тоже звучала хорошо различимо. Так происходило час-полтора, потом музыку выключали и начинали петь сами, что было громче и мучительнее. Песни все я вскоре знал, чуть ли не наизусть. Но одну запомнил особенно, её пели хором и обычно несколько раз за заседание. В этой песне пелось про Кандагар, духов и Родину. Иногда, но всё-таки не очень редко, у них случались перебранки и драки. Изредка эти драки перетекали в подъезд, и тогда становились слышнее и отчетливее. Пару раз над нами происходили массовые драки с падением тел, звоном стекла и падением мебели, видимо шкафа, больше там падать было нечему. Мы с Леной слушали этот грохот и надеялись, что клуб распадётся и прекратит своё существование. Но надежды были напрасны.
Периодически наш сосед и его коллеги приводили с собой представительниц прекрасного пола. Об этом говорили женский смех, визг, танцы, потом звуки оргии, а потом плач и крики приведённых ими дам. Один раз одну гостью вывесили за ноги из окна, она орала на всю округу, а ей несколько мужских голосов обещали её отправить в полёт (напомню, это был десятый этаж), если она не исправится и не пересмотрит своё поведение и отношение к милиционерам.
Те, кому мешало такое соседство, то есть, многие жители нашего дома, а особенно Лена и я, пытались бороться за тишину и порядок. Мы писали жалобы милицейскому начальству разных уровней, собирали небольшую делегацию и ходили к этому начальству лично, однажды я, даже, по глупости, конечно, позвонил в милицию и сообщил, что уже три часа ночи, а у нас в доме происходит пьяный дебош. Всё было бесполезно.
Как-то поздно вечером, возвращаясь домой, я встретил нашего участкового у входа в подъезд. Он тоже возвращался домой, курил, был трезв, спокоен и одет по форме опрятнее обычного. - Сосед, постой-ка, - сказал он мне, когда увидел, что я спешу войти в дверь первым и избежать встречи. Я остановился и весь напрягся, готовясь к угрозам. За день до этой встречи группа жильцов нашего дома и я ходили в районное управление милиции жаловаться на нашего соседа. – Погоди. Давай, я тебе кое-что поясню, - сказал участковый и выбросил окурок на землю. – Заканчивай ты писать эти жалобы и бегать к моему начальству. Толку нету никакого, - говорил он спокойно, без угроз и злобы. – Дальше этого участка меня уже не опустят и не уволят меня, хоть всем домом к ним придёте на меня стучать. Они знают, что мне по хую, уволят меня или нет. И квартиру эту если заберут у меня, мне по хуй. А когда они знают, что мне это всё по хуй, им меня увольнять не интересно. Ну, вызвал меня сегодня полковник, ну, вынесли мне порицание, ну и чё? Бесполезно, сосед! Бес-по-лез-но. Так что просто расслабься и терпи. Я скоро в отпуск поеду в санаторий, отдохнёте три недели. А потом молитесь, чтобы меня уволили или чтобы я сам сдох. Только суету эту свою, возню эту заканчивай. Я все твои жалобы читал. Всё грамотно и всё правда. Только мне по хуй, понял, брат. Нервы свои побереги. Такой мой тебе совет, - сказал он очень спокойно, как всегда без эмоций, глядя мне прямо в глаза. Так всё и продолжалось. А у нас родилась дочь. Мы каждый вечер и начало ночи с содроганием ждали прихода членов клубы и начала очередного заседания. Привыкнуть, примириться и успокоиться было невозможно. Иногда нервы не выдерживали и я порывался к ним подняться и… не знаю, что сделать! Но Лена удерживала меня. Пару раз Лена теряла самообладание и в слезах бросалась к двери., чтобы… А что, чтобы? Тогда удерживал её я.
Но вдруг, над нами воцарилась тишина.. Участковый исчез. Это был явно не отпуск, в отпуск он ездил не так давно. Через неделю тишины, его отсутствие стало предметом обсуждения в нашем подъезде. И вскоре кто-то узнал, что его отправили вместе с группой кемеровских милиционеров на Северный Кавказ. Сказали, что, мол, он очень хотел, писал рапорты, вот его и отправили.
Я очень и очень старался не желать ему смерти и вообще ничего плохого. Я ругал себя, если похожие на такие пожелания мысли заползали мне в голову. Но я очень сильно хотел и даже мечтал, чтобы он не вернулся в квартиру над нами. «Пусть возвращается живой и невредимый. И дай Бог ему всех благ! Но только пусть не возвращается в наш дом!» - думал я. Он вернулся через два месяца. Отметил возвращение так, что нам мало не показалось, и я-таки пожелал ему смерти, причём, лютой и страшной. Но вскоре у него появилась женщина, которая осталась с ним. И воцарилась тишина. Участковый даже стал выходить курить в подъезд. А ещё вскоре наш сосед Коля сказал, что он помог участковому довезти из магазина домой кухонную мебель.
Конечно, иногда наверху случались пьянки, которые заканчивались звуками обычной семейной ругани. Но это было так житейски и так мило, по сравнению с тем адом, который царил до появления женщины в квартире над нами. Я видел её не раз. Маленькая такая блондиночка, с острым лицом, бледненькая такая… Дай ей Бог здоровья!
Сосед, который жил под нами, Володя, заехал в дом чуть раньше нас. Когда мы привезли свои вещи и мебель, а у нас тогда было всего не много, и стали таскать всё, что привезли наверх (помню, что лифт в тот день не работал). Володя радостно выскочил из своей квартиры, когда мы с моим приятелем тащили диван.
- Куда тащите, мужики, - сразу спросил он, - на девятый?
- На девятый, - кряхтя, ответил я.
- В квартиру надо мной?
- Ага.
- О! Сосед! Сейчас накину на себя что-нибудь и помогу, - весело крикнул он и скрылся за дверью своей квартиры.
- Да мы спра… - хотел остановить его я, но не успел. Через пять минут Володя тащил два наших стула наверх, уже успев познакомиться с Леной и парой моих приятелей, которые медленно, с остановками корячились с холодильником. Потом он познакомился со мной.
- Женя, - сказал я.
- Женёк?! – переспросил он весело. – Володя! – объявил он и пожал мне руку очень крепко. - А Ленка, жена у тебя, ничего – он при этом подмигнул и поскакал вниз по лестнице за очередным предметом.
Володе было за сорок и хорошо за сорок. Роста он был очень маленького, думаю, 160-162, не больше. Зато усы у него были большие, ухоженные, чёрные, идущие от носа вдоль верхней губы и опускающиеся ниже рта до подбородка. Такие усы любят водители-дальнобойщики и ресторанные певцы. Но Володя не был ни тем, ни другим. Волосы у него были тоже чёрные и зачёсывал их он наверх. Весь он был коренастый, крепкий, с румянцем на щеках. Тёмные его глаза блестели, а чёрные ресницы загибались к чёрным бровям. У меня возникало подозрение, что волосы, усы и брови он подкрашивает.
Володя весело и подвижно вёл себя дома и когда заходил к нам. По улице же он ходил очень солидно и медленно. Он работал в организации, которая называлась «Водоканал». Работал каким-то техническим мелким специалистом, но выглядел, когда шёл на работу, как главный инженер, и когда возвращался с работы и был не пьян, тоже смотрелся солидно.
Зимой он ходил в пальто с очень широкими плечами, на шее у него всегда был белоснежный шарф, на голове высокая, как папаха, шапка. Осенью и весной он носил очень объемную куртку, которая на нём смотрелась, как пузырь, или длинный белый плащ, если не было слякотно и грязно. Брюки его всегда были тщательно отутюжены. Обувь Володя носил только на высоком каблуке. Весной и осенью от головных уборов он отказывался, а белый шарф заменял на белое кашне. Летом его часто можно было увидеть в чистеньких джинсах, в светлой рубашке с коротким рукавом, заправленной в джинсы, и при галстуке. В особо жаркие дни ко всему этому могла добавиться кепка-бейсболка синего цвета с надписью « Montana» и орлом. Дома Володя ходил в халате бордового цвета с отливом и опоясанный поясом с кистями. В таком виде он мог зайти к соседям или, если выпивал, а выпивал он частенько, мог отправиться в близлежащий магазинчик. Шёл он при этом, расправив плечи и заложив руки в карманы халата, но не полностью, а только по пальцы. Во всей другой одежде он никогда не ходил руки в брюки. Он ходил немного разведя руки в стороны, как будто мощная мускулатура не давала рукам опуститься и повиснуть вдоль тела.
Когда мы занесли все наши вещи в квартиру и думали, как и куда поставить, хотя бы в общих чертах, Володя топтался в прихожей, покашливал и чего-то явно ждал.
- Жека! – вдруг сказал он. - И что? Так и будем стоять, будто ничего не случилось?
- А что случилось? – удивился я.
- Как что? – вытаращил он на меня свои блестящие глаза, - ты шутишь? Ты чё, как маленький! - он сделал паузу. – Так, понятно! Объясняю! Ты въехал в новую квартиру, так?!
- Так, - ответил я, ещё не понимая, к чему он клонит.
- Это событие? – спросил он и подождал, пока я кивну. – Это не событие, это праздник! Ещё, здесь твои друзья, которые тебе помогали. Это для тебя тоже пустой звук, что ли? А ещё мы только что познакомились и нам долго вместе жить в этом…
- А-а-а! Понятно! – догадался я. – Леночка, придумай чего-нибудь, а я сбегаю…
- Куда ты тут побежишь, – перебил меня Володя, - и чё у тебя Ленка может придумать, когда вы только заехали? Погоди, сейчас сбегаю я.
Он именно что сбегал. При нашем знакомстве он был одет в старые чистенькие джинсы, очень обтягивающие его толстые ножки, и белую маечку, очень обтягивающую его упругий торс. На майке было написано «Биатлон».
Володя вернулся с хлебом, куском колбасы, банкой огурцов, миской квашенной капусты и бутылкой водки.
Если бы я знал тогда, что каждую неделю, обычно в четверг, он будет заходить ко мне с бутылочкой или звать к себе, а чувство благодарности и какого-то долга за его помощь и угощение не дадут мне возможности сказать ему, что я занят, я бы отказался тогда от его содействия и щедрости.
А тогда мы выпили с ним, закусили. Лена нашла какую-то посуду. Мы пили стоя, разложив закуску на двух сдвинутых табуретках. Стол был разобран, а собирать его не было времени. Володя ждать не мог. Водку выпили быстро, моментально, можно сказать. Нас было четверо: Володя, два моих приятеля (третий приятель и Лена отказались выпивать) и я. Водка иссякла. И как только Володя стал рассуждать вслух о том, что нужно бы купить ещё. В общем, как только Володя стал рассуждать о продолжении, явилась Людмила, его жена, и увела безропотного Володю домой.
Людмила, как звали её мы, или Люся, как звал её Володя, была крупная дама, младше Володи лет на десять и сантиметров на пятнадцать выше. У неё был очень большой бюст и почти всегда очень высокая причёска. На её пальцах было много золотых колец разной формы, а на ногтях ярко-красный лак.
Каждый раз, когда Володя приходил ко мне с бутылочкой, он рассказывал мне истории своей жизни. Все эти истории заканчивались монологом о том, как он встретил Люсю, как долго её добивался, как он её любит, как они страдают оттого, что у них нет, и не может быть детей, и какая Люся хорошая хозяйка. Истории жизни были разные, а монолог о Люсе почти всегда одинаковый. Правда, в него добавлялись подробности о том, как много мужиков пытались добиться Люсиного расположения, но он у всех её увёл. В другой раз он мог поведать о том, как много мужиков сейчас за ней волочиться, а её директор просто её преследует и готов оставить семью и бросить всё к её ногам, но Люся любит только его, Володю. Если Володя приходил уже выпивший, то он успевал в монологе о Люсе дойти до того, как он её уважает, носит на руках и пылинки с неё сдувает, хотя очень много женщин помоложе так и жаждут володиных ласк. Если монолог доходил до этой темы, Володя пускал слезу и выпивал, не закусывая. Но в любом случае, в какой-то момент являлась сама Люся и уводила Володю, испепеляя меня гневным взглядом, как собутыльника и совратителя.
Людмила работала где-то на какой-то базе или складе. Дама она была немногословная, суровая и очень властная. Частенько она лежала по больницам. Володя ездил к ней каждый день с гостинцами и цветами. А когда она уезжала в какой-нибудь санаторий, Володя просто не просыхал.
В Володиной квартире всё говорило, или даже кричало, о том, что здесь живёт Володя и никто другой. Там было его усилиями очень чисто и очень красиво на Володин вкус. Вся обстановка у него в доме сообщала и утверждала: «Красиво жить не запретишь!» И Володя многое делал своими руками.
Из его рассказов я узнал, что жизнь его побросала. Что он работал в разных концах страны. Был моряком на Дальнем Востоке, обошёл на сухогрузе почти весь мир. Потом работал на Севере, где, не помню. Где-то ещё он работал, а однажды приехал в родной город повидать родителей, познакомился с Люсей, да так и остался. Он рассказывал, что у него было много женщин, что на Севере его очень ценили, и там квартира у него была, не квартира, а хоромы. Но он пообещал мне как-то, что из этой однокомнатной квартиры, которую он с таким трудом добыл, он сделает настоящий дворец.
- Пока так поживём, - сообщил он мне, когда мы сидели с ним вдвоём у него, в Люсино отсутствие, - но я знаю, что нужно сделать, чтобы было красиво, и чтобы Люся порадовалась. Я сделаю. Погоди! А пока так поживём.
Мы прожили в доме №13 по улице Свободы чуть больше двух лет, и я не успел увидеть окончательной реализации Володиного замысла. Мы переехали в двухкомнатную квартиру, ближе к центру. Но больше года мы очень ощущали, что Володя слов на ветер не бросает, что он не боится задач любой степени сложности и что доводит начатое до конца.
К тому моменту, как он приступил к воплощению намеченного, мы прожили в нашем доме уже год. Наши посиделки с Володей, к моей радости, почти прекратились, потому что, в конце-концов, вмешалась Лена, которой надоели Володины визиты и мои походы к нему. Лена очень жестко встала на володином пути и хорошо сделала, потому что я почувствовал, что начинаю втягиваться.
Короче, как только остепенился и затих наш участковый…
В хорошую погожую субботу мы с женой Леной занимались делами. Лена возилась со стиркой, я что-то читал и обдумывал, дочь спала, мы собирались провести день дома, сходить с дочерью на прогулку, но весь день пробыть дома. Но около полудня раздался страшный грохот. Кто-то долбил стену перфоратором. Это очень характерный, сильный звук. А особенно, когда долбят перфоратором бетонную стену стандартной панельной многоэтажки, звук распространяется так, что возникает ощущение, будто некий шахтёр своим отбойным молотком бьёт стену прямо у вас в квартире.
Грохот раздавался около полминуты и затих. Дочь не проснулась, но завозилась в кровати. Через минуту грохот возобновился, секунд на тридцать, и снова тишина. Дочь захныкала, просыпаясь. Через две минуты стук перфоратора повторился точно так же. И пошло-поехало! Дочь плакала, мы не знали, что делать. А перфоратор стучал и стучал. Нам пришлось уйти на прогулку раньше намеченного, гуляли мы долго по печальным, без деревьев и дорожек дворам новых домов и нашего дома. Когда мы вернулись, стук перфоратора всё продолжался и продолжался. И так до десяти часов вечера.Мы терпели, полагая, что кто-то решил что-то сделать у себя дома и нужно уважать чьё-то решение. Откуда шёл звук, сверху, снизу или из-за стены, установить просто на слух было невозможно. Казалось, долбят все стены сразу. В воскресенье около полудня грохот возобновился с той же силой и с той же последовательности. Тут я не выдержал , выскочил в подъезд и побежал по лестнице наверх. Я почему-то был уверен, что стучит, взявшись за ремонт, наш участковый. Шум и беспокойство, полагал я, могли исходить только от него. Но выше этажом было тише. Тогда я поспешил вниз. В общем, я быстро установил, что перфоратор работает в володиной квартире. Я позвонил. Володя открыл не сразу, сначала затих перфоратор, потом открылась дверь. Но Володя не пригласил меня войти, а вышел ко мне и прикрыл дверь.
- Ты что, ремонт затеял? – дружески спросил я.
- Кое-что затеял! – улыбаясь и, хитро щурясь, сказал Володя. Он был в старых своих джинсах, майке «Биатлон» и тапочках. На черных его волосах лежала мелкая, как мука, бетонная пыль. – А что, шумлю?
- Да так, Володя, сказать, что тебя не слышно, не могу, – ответил я.
- Понимаю. Снизу тоже уже приходили. Но знаешь, Жека, я работаю и шумлю в положенное время. Начинаю не рано, заканчиваю не поздно. Так что, это моё дело, - сказал он не без вызова. - Я не спорю, Володя, - как можно дружелюбнее сказал я. – А чего затеял-то?
- Пока не скажу. Потом увидишь – ахнешь! – гордо сказал Володя. – Ну, давай, пойду работать, пока время есть.
Он скрылся за дверью, и через несколько секунд перфоратор загрохотал снова. Мы собрались на прогулку и гуляли сколько могди. Володя долбил до десяти вечера. Следующая суббота прошла точно также. Воскресенье мы провели у моих родителей, вернулись вечером, Володя долбил… Рабочая неделя проходила в тишине, а уикэнд мы спланировали так: если Володя начинает долбить, мы берём дочь и едем в гости к нашим знакомым на дачу и проводим там весь день. Всё прошло по плану. И так было недели четыре. С каждым разом становилось всё сложнее и сложнее придумать, куда и к кому напроситься в гости на весь день, к тому же с маленьким ребёнком. А Володя делал своё дело.
Пятые выходные мы не нашли, куда деваться из дома и остались. К вечеру воскресенья дочь уже не обращала внимания на стук перфоратора, а мы вошли в какой-то ступор. А ещё через неделю, в субботу утром, когда мы ждали начала звукового ада, в дверь позвонили, я открыл. На пороге стоял Володя в халате и улыбался.
- Женёк, пойдем, кое-что покажу, - сказал он и подмигнул.
Я нацепил тапочки и пошёл за Володей. Перед самой дверью своей квартиры он остановился. - Знаешь, Люся сегодня возвращается из санатория, - сказал он полушёпотом, - почти два месяца лечилась в санатории. Скоро поеду её встречать на вокзал. Хотел сделать ей сюрприз, но пока не доделал. Посмотри, как получается. Но строго не суди. Я ещё не закончил. Просто хочу показать кому-нибудь, - он говорил, явно волнуясь.

Володя впустил меня в прихожую, я скинул тапочки, Володя тоже сбросил свои. Он внимательно посмотрел на меня и торжественно распахнул двустворчатую дверь, ведущую в единственную комнату. Он выглядел в этот момент так, как, наверное, выглядят художники, срывающие ветошь со своего нового шедевра перед первыми зрителями. Я шагнул в комнату за Володей и остолбенел. Он оглянулся, увидел то, как я замер, увидел изумление на моём лице, и просиял.
В комнате было чисто, только мебель была отодвинута от дальней стены. Вся эта стена была от пола до потолка оббита вертикальными узенькими деревянными реечками, которые идеально были подогнаны друг к другу. Реечки были узенькие-узенькие, шириной, наверное, не более двух сантиметров, отлично отшлифованные и светлые. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что они не прибиты, а прикручены к стене шурупами через 40-50 сантиметров. Сделано все было идеально.
- Вот, - сказал Володя, - обделаю всю квартиру, потом обожгу паяльной лампой и лаком покрою. Вот тогда будет красиво!
- И кухню? – спросил я.
- И кухню, и прихожую, - гордо сказал Володя.
Я же прикидывал масштабы и перспективы ожидающего нас бедствия. Он за два месяца сделал одну стену, а это составляло процентов пятнадцать всей работы. Ужас охватил меня!
- Ну как? Здорово? – любуясь своим произведением, спросил Володя.
- Впечатляет, - выдавил из себя я.
Когда я поднялся к себе, и Лена увидела моё лицо…
- Что-то стряслось? – взволнованно спросила она сразу.
Володя около месяца не возобновлял работу. Потом месяц терзал стены и нас своим перфоратором. И так, с перерывами, упорно шёл к своей цели. Когда мы, скопив денег и подыскав удачный вариант, покидали свой дом №13 на улице Свободы, Володя ещё не завершил свой труд. Хотел бы я увидеть его квартиру сейчас. Уверен, что Володя там, он счастлив и продолжает совершенствовать своё жизненное пространство.
На девятом этаже, кроме квартиры, где жил добрый наш сосед Коля с женой и детьми, кроме нашей квартиры, были ещё две. Людей, которые жили за лифтом я не очень помню. Они были старше нас, не разговорчивые, не улыбчивые и мы редко их встречали. Это была семейная пара и их сын. Когда мы вселились, парню было 14 лет, и он постоянно ошивался с приятелями во дворе или возле подъезда. Он и его приятели беспрерывно щелкали кедровые орехи или семечки. Когда мы уезжали из нашего дома, он с приятелями продолжал ошиваться, но только они уже курили.
А ещё в одной квартире нашего этажа жил Герман, его жена Эмма и их дочь, не помню её имени. Девочке было лет шесть. Германа вспоминаю особо! И сейчас объясню почему. Герман был непонятного возраста. Сначала он мне показался очень пьющим, а потом выяснилось, что он совсем не пьёт. Но внешность его говорила, что он в своё время попил. У него были редкие светлые волосы, неестественно большие белые вставные зубы и очень весёлые глаза. Ростом он был выше среднего и очень худой. Герман всегда улыбался. У него, казалось, всегда было хорошее настроение. Где он работал, я не помню, но работал он целые сутки, а потом двое суток отдыхал. Эмма была моложе Германа, стройная, симпатичная и с красивыми волосами. Девочка у них вела себя хорошо. Они были приятные люди, поэтому про их семью мне трудно что-то вспомнить и что-то рассказать. Жили они хорошо, к нам с Леной относились прекрасно. Мы даже раза три обменялись семейными соседскими визитами. Но всё же именно про Германа или, как он просил его называть, Геру, я должен рассказать особо… Ему удалось самым невероятным образом поразить моё воображение. Как? А вот как!
Когда дочка наша, Наташа, ещё не родилась, к нам приехал в гости мой друг. Дружили мы с этим моим другом в основном по переписке, потому что он бельгиец. Дани Жорж, так его зовут, переводчик. Тогда он только закончил свой институт переводчиков в Брюсселе и очень хотел практиковаться в русском языке. Познакомились мы задолго до его приезда к нам в гости. Познакомились в нашем университете, куда его прислали по обмену студентами. Потом мы долго переписывались, и вот он приехал на недельку. Он очень удивился тому, что мы его пригласили в такую маленькую квартирку в гости. Спал он у нас на кухне на раскладушке, был, в итоге, очень доволен, и очень радовал нас забавным акцентом, наивностью и своим присутствием у нас дома в целом. Но речь не о нём, а о Германе.
Вечер на третий пребывания Дани у нас в гостях мы сидели на кухне, выпивали и беседовали. Что можно пить с бельгийцем на кухне? Пиво, конечно. И вдруг к нам заглянул Герман. Когда Герман отдыхал свои двое суток, он одни сутки спал, а вторые сутки смотрел телевизор, всё подряд, и маялся со скуки. В такие дни или вечера он часто заглядывал к нам перекинуться парой слов или выпить чаю. Долго не засиживался, старался быть деликатным, а если видел, что зашёл некстати, уходил сразу. Тогда открыла ему Лена, он зашёл к нам на кухню.
- О! Вот это я понимаю! Мужчины заняты делом, - улыбаясь, сказал он, быстро оглядев нас и увидев штук шесть пустых и столько же полных бутылок пива у нас на столе. – Не помешал?
Я сказал, что, конечно, он не помешал, а наоборот кстати. Пиво предлагать ему было бессмысленно, он не пил даже пива. Я предложил ему чаю, он согласился.
- Кстати, познакомьтесь, - сказал я. – Это Герман, наш сосед, а это Дани Жорж, мой друг.
- Жорж? – переспросил Герман.
- Жорж – это фамилия, - уточнил, вставая Дани, - а зовут меня Дани.
- Дани! – удивлённо приподняв бровь, повторил Герман, явно прислушиваясь к акценту. – Я-то думал, у меня странное имя, а тут Дани.
- Я из Бельгии.
- Да уж видно, что не из Новокузнецка! – радостно сказал Герман, - А я Гера, из соседней квартиры.
- Очень приятно, - сказал Дани и они пожали друг другу руки.
Надо сказать, что Дани был очевидно иностранным. Внешность его была, ну очень не местной и не нашей. Высокий, нескладный, с вытянутым улыбчивым лицом, тёмно-русыми, очень кудрявыми волосами, с большим орлиным носом. Но сколько бы я его не описывал, должен просто сказать: он был очень иностранный.
- Из Бельгии, значит, - немного стесняясь, и стараясь скрыть удивление, сказал Гера.
- Да, из Бельгии, - закивал Дани. – Это такая маленькая страна.
- Не большая, - согласился Гера. – Главные города: Брюссель, Антверпен, Гент и Льеж. Пять лет назад премьер-министром Бельгии был Тиндеманс, а король Бодуэн.
Надо было видеть лицо Дани! Да и моё тоже. Мы не могли произнести даже звука.
- У вас же там Бенилюкс, так?! – продолжил Гера. – Это - Бельгия, Нидерланды и Люксембург…
Он быстро назвал несколько главных городов Голландии, назвал имена голландских премьер-министра, министра обороны и как зовут их королеву.
- А Люксембург, он и есть Люксембург, - сказал Гера, махнув рукой, - у них там Великий герцог. Великий герцог люксембургский и шабаш.
- А у нас теперь другой премьер-министр, - наконец смог говорить Дани, - и король другой, тот умер.
- Жалко, - сказал Герман. – Но у меня сведения только пятилетней давности.
- Гера… - только и смог сказать я. – Откуда?
- Как откуда? – удивился он. – Я всё про Бенилюкс знаю. У них же там гнездо, логово у них там. Ты что, забыл, что в Брюсселе штаб-квартира НАТО?
- Я ничего не понимаю! – вырвалось у меня.
- А чего тут понимать?! – спокойно сказал Гера. – Я каждые полгода весь земной шар сдавал на зачёт, - произнёс он странную фразу. – Знаю, кто был пять лет назад во всех странах НАТО премьерами, президентами, министрами обороны, королями и королевами. А ещё знаю все страны мира, названия столиц и ещё два крупнейших города, кроме столицы. Просто не во всех странах есть города, кроме столицы. А ещё знаю все морские порты мира, военные базы, основные полярные станции…
- Все страны мира?! Да ладно! – выпало у меня.
- Не может быть! – сказал Дани.
- Проверяйте! – спокойно ответил Гера. – Возьмите атлас и проверяйте. Только у меня сведения могут быть устаревшие. За пять лет могли какие-нибудь новые города появиться и порты. Мы взяли маленький атлас мира, полистали его, и я начал называть сначала разные страны Латинской Америки. Гера с лёта, без раздумий и напряжения называл столицы и города всех этих далёких стран. Тогда Дани забрал у меня атлас и прошёлся по Африке, Гера не дал ни одной осечки. Ясно было, что про Европу спрашивать его бессмысленно. Бассейн Индийского и Тихого океанов он знал, как свою квартиру. Изумление Дани я описать не могу, потому что не знаю, насколько сильно бельгийцы могут изумляться. Я же испытал простое русское глубокое потрясение. Внешность Геры и его способ жизни никак не предполагали таких удивительных, обширных и очень структурированных знаний географии. К тому же, он многие ответы комментировал.
- А, знаю! – отвечал он на очередной вопрос. – Это островное государство. У них есть только один город, там же аэропорт, способный принимать стратегическую авиацию НАТО, там у американцев есть топливные запасы и небольшая военно-морская база.
У меня от изумления закружилась голова. Я видел перед собой явление, объяснения которому не находил, а стало быть, я наблюдал чудо. Гера, в моих глазах, уже не касался пола и, казалось, излучал лёгкое свечение. Мне срочно нужно было объяснение происходящего, иначе я боялся перестать справляться с действительностью.
- Ладно вам, мужики, - махнув рукой, сказал Гера, - я все страны знаю, не сомневайтесь. И не надо так удивляться. Я же служил 15 лет в радиоразведке. Пять лет прошло, уже могу похвастаться, правда, в каком месте служил, не скажу, при иностранном шпионе, - он подмигнул Дани. – У всех стран есть такая службы. Мы перехватываем спутниковые переговоры, телеграммы, фиксируем шифровки. Это все делают. А я сидел на сортировке этих сообщений и разговоров. Сортировал по важности и значимости.
- Это как? – уточнил я.
- Как-как? Перехватываем мы телеграмму премьера Бельгии Тиндеманса, например, канцлеру Германии или министра обороны Америки министру обороны Великобритании, какая важнее? Конечно, вторая. А если король Брунея переписывается с кем-нибудь из Занзибара, мы это откладываем вообще в сторону. Но не в мусорку, а то, вдруг, этот король сообщит, что он купил себе на день рождения пять американских танков и французский самолёт. Так что, я должен был знать всех руководителей первой величины стран НАТО и других ведущих стран, типа Китая, Индии, про Японию должен был всё знать. Ну, и сортировать это всё. А они постоянно болтают, переписываются, ой! Каждые полгода зачёт по земному шару. Нужно было всё время обновлять информацию, а то министры меняются, мрут, переходят на другие должности, ужас. Вот такие пироги. Короче, я устал от этого всего, запил, меня и уволили под чистую. – Гера добродушно и весело засмеялся. – Ох, и трудно было потом. Ни черта же не умел., только все эти названия, да фамилии были в голове. Сначала даже спать не мог. Чуть с ума не сошёл. Но ничего! Видишь, теперь всё в порядке. Живу нормально. Думал, забуду всех этих министров, все эти города и острова. Нет, не забываются…
Я навсегда запомню, с какой грустью он это говорил, и как при этом улыбался.

Мы уехали из нашего первого дома и первой квартиры в более удобную и тихую. Дом, в котором мы поселились, был построен лет за двадцать до того, как мы в него переехали. Там тоже были соседи. Там, в том доме, мы тоже прожили несколько счастливых лет…
В каждом городе есть районы, застроенные многоэтажными типовыми домами. Эти районы называются спальными. Едешь из аэропорта любого большого города, и сначала тебя встречают эти девяти-десяти-двеннадцатиэтажки. Ты едешь мимо них к историческому, если у города есть история, или административному центру. Если будете ехать из аэропорта города Кемерово к центру, то вы непременно проедете недалеко от того самого дома, про который я рассказал. Его с дороги не видно, улица Свободы – это не проспект и не магистраль. Просто знайте, когда будете подъезжать к Кемерово с южной стороны, со стороны аэропорта, как только начнутся многоэтажные типовые кварталы, посмотрите налево. Там, чуть в глубине этих кварталов, тот самый дом. Не имеет смысла искать глазами и гадать, какой из них именно тот. Они, эти дома, все одинаковые. Окна, окна, окна. И не надо думать, что в этих домах живётся тоскливо и однообразно. То, что дома однообразные – это ничего не значит. Дома однообразные, а жизнь за этими окнами разнообразная. Хотя, зачем я это так пафосно заявляю. Это же и так ясно…… Я уже не хочу жить в таком доме. И уже в таком доме жить не буду. Хватит! Но когда я вижу, как заселяется новый дом, когда вижу подъезжающие к такому дому грузовики с мебелью и скарбом, когда вижу самих этих людей, которые радостно затаскивают своё имущество внутрь нового жилья… Я остро в такой момент вспоминаю свою радость, вспоминаю счастливые глаза моей жены Лены…
Я не завидую новосёлам, я много переезжал в жизни, у меня было много новоселий и, я надеюсь, ещё будут новоселья впереди. Но такого, каким было первое, уже не будет. Более счастливого уже не случиться. Это остро чувствую я, когда вижу молодых новосёлов. Что-то радостное и в то же время печальное и острое обжигает сердце осознанием безвозвратности. Обжигает и отпускает. Отпускает и помогает жить дальше.
А моему соседу Герману я очень признателен за то, что я навсегда ощутил и теперь живу с ощущением и твёрдым знанием того, что там, за этими стандартными окнами, за рядами этих одинаковых рам, всегда есть неведомый объём и чья-то жизнь… Жизнь неведомая… счастливая или не очень, или совсем не счастливая.
Ну живёт же за таким вот типовым окном Гера, со всем земным шаром, который застрял в его памяти у него в голове, и никак из этой головы и памяти не вылетит. Как сам Гера из моей…

Читая книгу Гришковца, очень легко почувствовать себя автором, человеком, с которым произошло почти то же самое, что и с его героями. Гришковец рассказывает о людях, сыгравших важную роль в его жизни. Какие-то истории, какие-то события - ничего экзотического. Впечатления и переживания, которые много важнее событий. И внимание обращается уже не к героям, а к своей собственной жизни. К себе. "Я ощущаю эту книгу не как сборник отдельных рассказов, а как цельную, хоть и короткую, повесть. Совсем недавно я понял простую вещь… Когда я читаю про чье-то детство или про чью-то юность… Или когда вспоминаю или пишу про свои детство и юность, я всегда чувствую тревогу и грусть безвозвратного. В детстве и юности нет этой тревоги. Юность для юного человека бесконечна, и оценить ее невозможно. А если я вспоминаю юность, значит, я уже понял себя взрослым и оценил то, что закончилось. И значит, то, что я вспоминаю, - это не мемуары. Это то, что во мне осталось неизменным… Имена, события, факты и географические названия реальны. Все остальное - литература…" (Евгений Гришковец).