Вагнер. Путеводитель (+CD)

Форель Лоэнгрина и булочки Парсифаля (фрагмент)

«Посмотрите-ка на этих юношей — оцепенелых, бледных, бездыханных! — язвительно замечал Ницше. — Это вагнерианцы: они ничего не понимают в музыке, — и, несмотря на это, Вагнер покоряет их». Ницше одним из первых поставил эпохе диагноз «Wagnerite» — вагнеризм со скоростью чумы стал распространяться по Европе. Этот неугомонный призрак, начав свое шествие во Франции и Германии, триумфально пройдя Италию и Испанию, вскоре доходит и до России, и до Америки. Он вездесущ. Напрасно взывал исцелившийся Ницше: «Наша задача — соблюсти чистоту музыки и предохранить ее от того, чтобы ею злоупотребляли в мистических и полурелигиозных целях». На открытии байройтского театра он с ужасом увидел, во что превращается их общая с Вагнером прекрасная мечта. Он бежит от пошлости надвигающихся фестивальных торжеств, но ему уже некуда не скрыться от ширящейся толпы оголтелых вагнерианцев — членов всевозможных вагнеровских «ферейнов» и оккультных обществ, композиторов-эпигонов, новоявленных философов, мудрствующих писателей, шаманящих художников, «розенкрейцеров», «тамплиеров» и «рыцарей святого Грааля».

Первым вагнерианцем Франции считается Шарль Бодлер, явивший миру «вагнерит» в самой его типичной форме. Он приписал музыке своего кумира черты, свойственные его собственному художественному миру. Знаменитое восклицание Бодлера «Я знаю эту музыку. <…> Это моя музыка, я узнал ее, как всякий узнает предметы, которые ему суждено любить» обличает его восторг. Музыка, которую описывает Бодлер, и в самом деле была «его музыкой». Вслед за Бодлером в семью вагнерианцев потянулись символисты — все как на подбор немузыканты: философ Теодор Визева, поэты Малларме, Верлен, Жерар де Нерваль, Суинберн, Гюисманса, де Лиль-Адан, художники Фонтен-Латур и Одилон Редон. Рассуждая о музыке Вагнера, все они неизменно говорят о себе.

Сродство душ с Вагнером пытались обнаружить и декаденты, находившие в вагнеровском мире близкие своему сердцу черты упадка, болезни, гибели. Увертюра к «Тангейзеру» вышла из-под пера Гюисманса преображенной в символ декадентского Эроса. Эстафету подхватил роман Обри Бёрдслея «История Венеры и Тангейзера», сочинение, которое на протяжении двадцати лет путешествовало из гостиной в гостиную, исподтишка передаваемое из рук в руки как непристойность. Бёрдслей фантазировал на тему времяпрепровождения Тангейзера в венериных кущах, реализовав этот соблазнительный мотив в «ревю современной сексуальности». Упражнялся Бёрдслей по поводу вагнеровской темы и в целой графической серии. Ясно, что к Вагнеру, сделавшему своим идеалом «здоровый дух в здоровом теле», будь то Зигфрид или Парсифаль, эти экзерсисы не имели ни малейшего отношения. Еще одним центром притяжения декадентской эпохи становится «Тристан и Изольда». Роман Габриэля д’Аннунцио «Триумф смерти» завершается сценой смерти любовной пары в ореоле словесной музыки, «пересказывающей» вагнеровские звучания, а в его же романе «Пламя», рассказывающем о страсти самого писателя и актрисы Элеоноры Дузе, фигура гениального старца сопрягается с мрачным символом погружающейся в воды Леты Венеции. В декадентской литературе, обыгрывающей финальный эпизод биографии композитора, Венеция и Вагнер постепенно обретают нераздельность, — как в «Смерти в Венеции» француза Мориса Барре и «Пробуждающем голосе» англичанина Вернона Ли. На этом фоне сходство героя новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции» композитора Ашенбаха с Вагнером оказывается не менее существенным, чем общеизвестная отсылка к Густаву Малеру.

Другой вагнеровский мотив, подхваченный декадансом, — инцест. Любовь детей Вотана — Зигмунда и Зиглинды — в «Валькирии» служила подтверждением той мысли, что подлинное чувство выше самого сурового из законов. Инцест вагнеровских героев сулил миру спасение — рождение Зигфрида-героя.

В декадентских романах инцест ведет к неизбежной гибели, падению семьи или целого рода, как в «Избраннике» Манна, где мотивы «Валькирии» переплетаются и с историей папы Григория Великого, и с биографией Байрона. В романе Элемира Бурже «Гибель богов» инцест оказывается первопричиной падения целого княжеского рода. Меньше века спустя под тем же знаком и названием развернет свое кинематографическое повествование о зарождении и конце фашизма Лукино Висконти.

Художники услышали Вагнера по-своему. Многих из них воплотили вагнеровские сюжеты в архитектуре. Так, например, стены «Нойшванштайна», дворца Людвига Баварского, украшены сценами из вагнеровских опер. В Барселоне во дворце вагнерианца и текстильного фабриканта Эвсебия Гюэлля великий Антонио Гауди выстроил органный зал, уподобленный храму Грааля из «Парсифаля». В «Каталонском дворце музыки» в Барселоне центральный мотив убранства зрительного зала образует «полет валькирий».

Символизм, сюрреализм, абстракционизм и даже оккультизм — какими только последствиями не оказалась чревата вагнеровская эпидемия! Но одним из самых тяжелых стал «китч», паразитирующий на вагнеровских образах. Первыми в историю вагнеровского китча внесли свою лепту монаршьи особы: Людвиг с его безвкусными дворцами, растиражированными в миллионах экземпляров открыток и эмблеме диснеевской студии мультфильмов, и кайзер Вильгельм II, снабдивший свой автомобиль клаксоном, издающим лейтмотив бога Доннера и позировавший перед камерой в образе оперенного лебединого рыцаря. Процесс ширится: Людвиг превратился в мощный туристический бренд, неразрывно связанный с вагнеровской темой, а «полет валькирий» — в самый популярный мотив мобильных телефонов и музыкальное сопровождение рекламы детских памперсов. Проблема китча применительно к Вагнеру столь животрепещуща, что на вилле «Ванфрид» даже существует постоянная выставка — «Китч&Кабинет курьезов». Там можно обнаружить самую разнообразную продукцию от «вагнеровского меню», включающего любовный напиток Изольды, булочки Парсифаля, яблоки Эрды, форель Лоэнгрина, ветчину Вотана и пиво «Золото Рейна», до вполне «научной» брошюры «Мать Брунгильда», повествующей о том, что вступление к «Гибели богов» живописует беременность валькирии — учащенное сердцебиение, беспокойство ребенка, дающего о себе знать в утробе матери и даже использующего пуповину в качестве скакалки. Чуткое ухо настроенного на медицинский лад музыковеда расслышало в этой музыке и ток прибывающего в материнской груди молока…

«Больше всего Вагнер желал быть понятым», — пишет о прадедушке Нике Вагнер. Но гений — последний из тех, кто может на это рассчитывать. И хуже всех понимают его фанатичные поклонники. Вагнеризм процветает вдали от музыки — в литературе, философии и живописи. И по большому счету — вдали от музыки Вагнера. Она сама — только повод для фантазии, сюжетный мотив, возможность нового мифа. Результат же влияния Вагнера на музыкантов куда более проблематичен. Недаром ненавистный Вагнеру венский критик Ганслик предостерегал: «Тот, кто последует за ним, сломает себе шею, и публика будет взирать на это несчастье равнодушно».
Положа руку на сердце, сознаемся - творчество Рихарда Вагнера даже профессионалы знают весьма поверхностно. А зря: эпоха обязывает! Фанаты "Гарри Поттера", "Матрицы", "Властелина колец" и другой голливудской продукции порой даже не догадываются, сколь многим современная культура обязана великому немецкому мифотворцу. Удивление гарантировано даже искушенному читателю. Маршруты, разработанные для путеводителя Мариной Раку, ведут совсем нехоженными тропами, но так или иначе отвечают на вопрос, почему композитор, писавший утомительно громкие и самые длинные оперы в мире, продолжает оставаться поистине культовой фигурой для всех поколений. Компакт-диск, сопровождающий читателя-меломана в его прогулке по Вагнеру, содержит уникальные аудиоматериалы, среди которых - фрагмент оперы-мистерии "Парсифаль", записанный в 1913 году под управлением сына композитора, Зигфрида Вагнера.