Там

Отрешенный, не вполне земной голос, каким в аэропортах делают объявления только по ночам, пригласил пассажиров рейса Москва – Лагос на посадку.
У Анны включилось ассоциативное мышление с твердой установкой на позитив. Ла-гос в Африке. Кого из африканцев мы любим? Пушкина.
Решила выпить за Пушкина. Он молодец. Правильно сформулировал. Счастье – фигня собачья. Покой и воля гораздо лучше.
Но ассоциативный ряд удлинился, тема тоста поменялась на ходу.
– За освобожденные народы Африки.
Мальчик за барной стойкой замигал телячьими ресницами.
– В каком типа смысле?
Не та генерация. Спроси его, кто такие Патрис Лумумба или Чомбе, предположит, что рэперы. Или растаманы.
В зрелые годы нужно выбирать собеседников из своей возрастной категории. Общие воспоминания, общий язык, общие шутки. А главное, всё понятно без объяснений. Одна Аннина знакомая, лесбиянка Фиона из Нью-йорка, тоже историк, в расслабленной обста-новке, после джойнта, говорила, что именно в этом главная привлекательность однополой любви. Не надо ничего объяснять, не надо прикидываться. Тебя стопроцентно понимают, как не сможет понять ни один мужик, даже самый тонкий и умный. Слушать Фиону было интересно, но когда пролесбиянский дискурс перешел в фазу актуализации, Анна отодви-нулась и поменяла тему. Быть объектом гомосексуального желания ей не улыбнулось, как говорили во времена ее студенчества. Или, как выражались ее нынешние студенты, не по-катило.
«Объект желания». Термин из Анниных колониальных времен.
Незабвенный Ю.А. любил порассуждать о сущностной противоположности корне-вых гендерных установок. Главный женский афродизиак – чувствовать себя объектом вожделения. Женщине очень важно быть желанной, возбуждающей страсть. У мужчины наоборот, ему нужно желать и добиваться.
Философ, блин. Светило гуманитарной науки. Изрекал свои банальности с таким не-брежным видом, будто мечет бисер перед хрюшкой, а она, дурочка, только замирала. Как глубоко, как точно!
Многие мысли Ю.А. когда-то казались Анне всесильными, потому что верными. Ха! Вот еще одна шутка, которой юный бармен сто пудов не поймет.
– Ю. А., you are history , – скаламбурила Анна вслух, любуясь на свое щекастое от-ражение в пустом бокале.
– Who is history?
Мальчик знает английский. Международный аэропорт, не хухры-мухры.
– Анкора, – перешла она на итальянский.
И опять он, умничка, понял. Снова налил. Лимончик положил. Воткнул свежую со-ломинку. Хорошую мы все-таки вырастили молодежь.
Положив подбородок на ладонь, она благосклонно рассматривала молодого челове-ка.
Совсем дитё. Такие учатся курсе на третьем-четвертом. Черная бороденка клиныш-ком, в ухе алмазная серьга. Страз, наверно. Или просто стекляшка.
Именно такие мальчики, худенькие и востроглазые, обычно навещали Анну в эроти-ческих сновидениях. Сон, уже после разрядки, заканчивался всегда одинаково. Щуплень-кий любовник прижимался к ее груди, а переполненная нежностью Анна гладила его по тонкой шейке и целовала в макушку. Диагноз ясен безо всякого Фрейда. Подсознание вы-тесняет образ мужчины-отца образом мужчины-сына. Вторая версия, народно-пасторальная: яловая корова тоскует по нерожденному теленку.
Анна фыркнула, потому что именно в этот момент брюнетик, у которого руки были заняты, мотнул головой, отгоняя муху. Как есть теленок!
Алкоголь определенно пробуждал в ней нерастраченный материнский инстинкт. За-хотелось сказать несмышленышу что-нибудь доброе и мудрое.
– Юноша, у меня есть для вас хорошая новость. – Анна поправила очки и сделала торжественное лицо. – Знайте: у мужчины больше шансов найти счастье, чем у женщины. Потому что женщин, умеющих любить, на свете гораздо больше, чем мужчин, достойных любви.
– Честно? – равнодушно сказал бармен.
В его глазах читалось: наклюкалась тетка.
Еще не наклюкалась, сынок, с достоинством возразила Анна, мысленно. Но это при-дет. Жди.
Джин энд тоник средство проверенное. Ни разу не подводило. Секрет успеха в вели-чине дозы. Нужно пять коктейлей. Пока выпито три. Три пишем, два в уме.
Диктор по-английски воззвал к какому-то вылетающему в Женеву мистеру, которого срочно ожидают у гейта двенадцать. Неведомый мистер, наверное, тоже мандражирует где-нибудь в укромном закутке аэропорта.
Больше всего на свете Анна боялась летать.
Раньше этот страх у нее был на втором месте. Первое, с большим-пребольшим отры-вом занимал страх, что Ю.А. ее бросит. Семь лет назад главный кошмар ее жизни осуще-ствился, и бояться стало нечего. Разве что перелетов. В момент, когда шасси отрывался от взлетной полосы, Анну всегда охватывал животный ужас, который так называется, потому что поднимается из живота и стискивает легкие. По-нормальному дышать становится не-возможно. То одни вдохи, то одни выдохи. Чейн-Стокс, а не дыхание.
Единственное, что помогало, это как следует надраться. Сделать местную анестезию. Чем Анна в настоящий момент и занималась.
Ирония судьбы заключалась в том, что теперь, когда Аннина карьера пошла в гору, летать приходилось все чаще.
В советские времена считалось, что историк не женская профессия. Ю.А. заявлял, что у женщин нет чувства времени, для них существует одно вечное «сейчас». Теперь Ан-на возразила бы ему. Зато для нас всякое время живое. Если мы в него погружаемся, мы начинаем его чувствовать, а вам этого не дано.
Когда на бывшую рабу любви свалилась непрошеная свобода, Анна сначала, конеч-но, впала в нервное расстройство. Чуть было руки на себя не наложила, курица несчаст-ная. Но как-то выжила. Огляделась, прислушалась к себе.
Что-то в ней уснуло и, наверное, навсегда. Но что-то и проснулось. А именно башка.
На факультете, Анна знала, про нее за глаза говорят: не баба, конь с яйцами. Насчет яиц врать не станем, но мозги точно есть. Откуда ни возьмись закопошились мыслишки, научные идеи. Не брошенные с барского плеча великим Ю.А., а собственные.
Как раз и времена поменялись. То, что раньше было гандикапом, обернулось бону-сом. Женщину-историка, особенно русскую, охотнее приглашают на международные конференции. Если вдуматься, в этом есть что-то унизительное. Любой научный чих, ко-торый, раздайся он из уст мужика, вызвал бы максимум сдержанную похвалу, исторгну-тый женщиной-историком, воспринимается на ура. Слава феминизму и да здравствует по-литкорректность!
Анне тут предложили возглавить кафедру. Раньше она бы испугалась, замахала ру-ками. Ответственность, административная работа, склоки всякие. А теперь подумала: по-чему нет? Вернется с конференции, нужно давать ответ. Пожалуй, единственный минус, что придется иногда видеть Ю.А. Все эти годы, узнав, что он будет на симпозиуме или на какой-нибудь научной тусовке, Анна уклонялась от участия. Завкафедрой себе такого по-зволять не сможет.
Семь лет она его не видела, с тех пор как ушла со старой работы на преподавание. Только пару раз по телевизору. Скоро семьдесят лет мужику, а всё еще хорош. Красивый, маститый. Ну и умный, конечно. Это-то с годами тем более не проходит. Даже на экране видеть его было больноватенько. А наяву?
Ничего. Пускай и он на нее посмотрит.
Так замечательно Анна не выглядела и в двадцать два, когда пришла по распределе-нию в отдел и сразу же, с самого первого дня, влюбилась в начальника. Безоглядно и на-всегда. Как говорят ее студенты, без тормозов. Обидно, когда твоя жизнь укладывается в пошлый сюжетец из женской прозы. Пересказывается одним предложением: поморочил женатик девке голову лет надцать, до первого своего инфаркта, а потом образумился и вернулся к благоверной, брошенка же превратилась в старуху у разбитого корыта.
В женщину бальзаковского возраста, поправила себя Анна. Со времен Бальзака средняя продолжительность жизни увеличилась вдвое. Сегодня в бальзаковском возрасте, то есть в поре зрелого женского расцвета пребывают Шэрон Стоун, Изабель Аджани, Ма-донна, а им всем вокруг полтинника. Нам до этих возрастных высот еще пять лет караб-каться.
Во времена Ю.А. была Анна академической мышкой с хвостиком. Натуральным, ка-кой резинкой стягивают. Черт-те как одевалась. А сколько лет промучилась с контактны-ми линзами! Пока умные люди не объяснили, что правильно подобранная оправа – са-мый лучший способ подправить недостатки лица.
«Умные люди» работали в парижской фирме «Индис», сокращенное от Individual Styling. Как по-русски сказать? Поиск индивидуального стиля, что ли? Это совершенно новый, еще только зарождающийся бизнес с огромным будущим. Не путать с имидж-мейкерами. Те подгоняют клиента под некий заданный имидж. Индисты, наоборот, ищут твой собственный образ. Так сказать, шьют костюм по фигуре. Анне, например, казалось теперь, что она всегда была именно такой: уверенной, элегантной и чуть-чуть стервозной.
Психологи, визажисты и дресс-дизайнеры из «Индиса» целую неделю тебя выспра-шивают, разглядывают, анкетируют, тестируют, а потом создают твой собственный инди-видуальный стиль. Как одеваться, какую носить прическу, какую косметику, какую обувь и прочее, и прочее. Анна в ту пору читала спецкурс по российскому консерватизму в Paris IV. Весь гонорар убухала на поиски стиля. Более разумно потраченных десяти тысяч не знавала история человечества.
– Плесни-ка еще женщине бальзаковского возраста.
Пьянея, она легко переходила на «ты». Вообще всё делала легко. Еще пара коктей-лей, и можно в полет.
Мальчик проявил внезапную проницательность.
– Летать боитесь? Зря. Самый безопасный вид транспорта. В мире ежегодно гибнет в авиакатастрофах только тысяча пятьсот человек. В среднем.
– Только? – вздрогнула Анна и скорей отхлебнула.
– Для сравнения: в автокатастрофах каждый год квакается миллион двести тысяч. На машине же вас не ломает ездить?
Какой умненький мальчик, умилилась Анна. И хороший. Специально цифирь вы-учил. Дур вроде меня успокаивать. И джину налил щедро, не пожалел.
Она почувствовала, что уже допилась до этапа неудержимой болтливости. Мальчику придется потерпеть. Такая у него работа. Бармен все равно что психотерапевт.
Устроившись поудобнее, локти на стойку, подбородок на большие пальцы, Анна стала объяснять.
– Это не рациональный страх. Понимаешь, Земля – это тело, а Небо – душа. Когда взлетаешь, будто душа отрывается от тела.
– А вы что, в существование души верите? – спросил бармен скептически.
Нормальный русский разговор за выпивкой, подумала Анна. Начинается с народов Африки или любой другой белиберды, заканчивается непременно бессмертием души.
– Я агностик, – ответила Анна и вытянула через соломинку остаток сладко-горького напитка.
– Кто?
– Агностик это человек, который открыт любым предложениям. Изобретателя Эди-сона помнишь? Он, умирая, произнес замечательные слова. «Если после смерти что-то есть, это очень хорошо. А если ничего нет, то еще лучше». Сказал и помер. Вот и я такая же. Если б не бояться смерти, то даже любопытно. Столько всяких версий существует! Есть теория «выхода из тюрьмы». Будто все мы на самом деле обитатели другого мира, который гораздо лучше нашего. А Земля это тюрьма, и мы сюда помещены за преступле-ния. В зависимости от тяжести содеянного сроки у всех разные, но максимальный сто лет. Кто умирает в младенчестве, это мелкие хулиганы, кому дали типа пятнадцать суток. В тюрьме есть разные зоны. Общий режим это развитые страны. Строгий это как у нас. Осо-бый это как в Африке. Отсидел свое, помираешь, и возвращаешься на волю.
– Прикольно, – сказал мальчик.
– Другая теория называется «Пробуждение». Будто земная жизнь это такое сновиде-ние. У кого кошмарное, у кого более или менее приятное. Насильственная смерть, это ко-гда спящему в ухо крикнули или грубо растолкали. Естественная, от старости, это когда мирно продрых до утра и спокойно проснулся. К теории сна примыкает теория комы. Ну, что ты сейчас находишься в коме и тебя посещают всякие фантомные видения, которые и есть земная жизнь. А смерть, это ты выходишь из комы, к тебе возвращается сознание… В общем, на эту тему много чего напридумано.
Анну понесло, не остановишь.
– Лично мне было бы интересно, если бы после смерти мы становились звездами. Ведь откуда-то рождаются все время новые звезды? Для этого требуется вброс энергии. Что если смерть и есть такая энергетическая трансмутация? Если душа была мощной, воз-никает новое солнце. Если хилая, то какой-нибудь мелкий астероид. Небесных тел во Все-ленной столько, сколько жило и умерло людей. Это мое личное открытие.
Всю эту чушь Анна выдавала экспромтом. С ней такое бывало. Особенно после чет-вертого джина с тоником.
– Помнишь, как у Бродского? – взмахнула она рукой с длинными сиреневыми ног-тями. – «А скоро, как говорят, я сниму погоны, и стану просто одной звездой. Я буду си-ять в небесах лейтенантом неба…» Не помнишь?
Анна расстроилась. Перед глазами всё плыло и покачивалось. Чтобы разглядеть таб-личку на груди бармена, пришлось сощуриться и придвинуть дужку очков ближе к пере-носице.
Влад Гурко
Бармен
– Влад? Что за имя? Владимир, что ли?
Этот роман, одновременно страшный и смешной, пробует дать ответ на вопрос, который все хотят, но боятся задать: что ожидает человека после смерти? Перед вами почти энциклопедическое исследование всех основных гипотез, как канонически-конфессиональных, так и нерелигиозных, о том, как устроен Загробный Мир. Похоже, что Анна Борисова уже побывала "там" на экскурсии и хочет поделиться с нами своими впечатлениями…