Браслет 2: Три повести и два рассказа.

Браслет 2. Повесть

Глава первая

Его мать в молодости была признанной красавицей. Остатки красоты она сохранила, даже перешагнув во вторую половину жизни. Правда, многократное материнство отразилось на ней сильно: она потучнела, раздалась, движения ее утратили упругость и гибкость, но тонкие точеные ноги, лебединая шея и маленькая голова с двумя огромными темнокарими глазами говорили о породе. Она была очень знатного рода, ее родословная пестрит именами историческими. Горностай, Любезный, Лебедь - и так до родоначальника русской рысистой породы Барса I, внука знаменитого араба Сметанки. Отец жеребенка - Браслет I - блестящий ипподромный боец и прямой потомок рекордистов.

Браслет 2 родился ночью. Он долго лежал без движения, как мертвый, растянувшись на мягкой соломе среди денника.
Старая Злодейка, облизав сына, стояла над ним, не спуская с жеребенка влюбленных глаз. В этих глазах светилось столько материнской радости и ласки, что казалось, – в глубине их горят, не мигая, теплые ровные огоньки.
Когда в денник стал пробиваться зимний рассвет, жеребенок поднял голову. Два мутных, без всякого выражения, глаза тупо, немигая, уставились в окно. Через полминуты, словно не найдя ничего интересного, жеребенок устало уронил голову и закрыл глаза. Немного погодя он в первый раз попытался встать. Злодейка радостно закивала головой и поощряюще, ласково заржала.
Жеребенок вытянул шею, приподнялся, подался вперед и, запутавшись в собственных ногах, рухнул на солому. Отдохнув, он еще раз попытался подняться, но и па этот раз встать не удалось: опять подвели ноги. Они делали совсем не то, что требовал их обладатель. Только пятая или шестая попытка увенчалась успехом. Жеребенок, пошатываясь, стоял среди денника, с трудом удерживаясь на разъезжающихся во все стороны ногах.
Теперь обнаружилось, что ноги были ему явно не впору. Непомерно толстые и длинные для его небольшого туловища, они казались чужими, случайно подставленными. Но, хотя жеребенок выглядел жалким и неуклюжим, он успел понравиться не только одной матери. Через решетку в дверях денника им давно уже любовался конюх Василий, пожилой мужчина со строгими чертами лица и с большой, с проседью, темной бородой.
Как только жеребенок встал на ноги, Василий осторожно вошел в денник. Злодейка захрапела и угрожающе прижала уши.
- Ладно, ладно, не тревожься, цел будет, не трону, - успокаивал он кобылицу.
Злодейка злым, настороженным взглядом следила за каждым движением Василия. От недавнего ласкового ленивого покоя не осталось и следа. Она стояла сжавшись, подобрав мускулы, и напряженно, нервно вздрагивала. Глаза сузились, и в них замелькали злые зеленоватые огоньки. Каждую минуту Злодейка могла броситься на человека. Тот, глядя в сторону, медленно приблизился к ней и протянул кусок сахару. После небольшого раздумья концами губ кобыла взяла сахар. Конюх долго оглаживал ее.
Злодейка постепенно обмякла, успокоилась, и в глазах ее опять затеплились ласковые желтоватые огоньки. Она хрупала сахар и терлась головой о плечо Василия, который осторожно, шаг за шагом приближался к жеребенку.
Кобыла не протестовала. Подойдя вплотную к жеребенку, Василий сунул ему в рот палец. Жеребенок быстро зачмокал мягкими теплыми губами. Тогда другой рукой Василий подтолкнул его под живот матери к самым соскам и отнял палец. Жеребенок потянулся следом, и теплое душистое молоко полилось ему в рот.
Широко расставив негнувшиеся ноги, жеребенок жадно тянул вкусную душистую жидкость. Куцый, похожий на щетку для чистки керосиновых ламп, хвост раскачивался, как маятник.
- Хороший жеребенок, – сказал вслух Василий, стоя у двери и любуясь Браслетом.
- От Злодейки плохого не будет, – громким шопотом раздалось за его спиной.
Василий вздрогнул и обернулся. В коридоре, уцепившись руками за решетку денника, на двери повис конюх Сенька.
- Чего тебя раньше времени принесло?
Раскрыв рот до ушей, Сенька, сияя, глядел на вертящийся хвост, не удостаивая Василия ни взглядом, ни ответом.
- Василий Титыч, - наконец обратил на него внимание Сенька.
- Ну? - недовольно отозвался тот.
- Сразу видать, что классный будет, - указывая на жеребенка, зашептал Сенька.
- Уходи ты от греха, - гнал Василий Сеньку. - Кобылу растревожишь, молоко пропадет.
- Я еще вчера заметил, что она беспокоится, - пропуская замечания мимо ушей, продолжал Сенька.
- Сам ты беспокойный! - рассердился Василий, - И в кого ты такой уродился, в прадеда, что ли, Семена Мочалкина - задавал себе вопросы Василий. - Мировой наездник был. На самом Барсе Первом ездил.
Сенька не отвечал.
- Василий Титыч, глядите, весь в Злодейку, - ткнул он пальцем в жеребенка. - И масть тоже, кажись, серая.
Василий, уставившись на Сеньку, молча его разглядывал, словно в первый раз увидев, потом проговорил:
- Крепкая ваша мочалкинская кровь. В пятое колено передается, – пробормотал он и добавил, кивнув в сторону жеребенка: - Гнедой будет, весь в отца. И голова отцовская. По отцу и назван – Браслет Второй.

Сенька уже не улыбался. Растянутое широкой улыбкой лицо сжалось и от этого стало еще меньше. Маленькие, приютившиеся у самой переносицы глазки по-новому. недоверчиво и подозрительно, смотрели на жеребенка. Убедившись, что Василий сказал правду, Сенька отошел от денника.
Браслет I - единственная лошадь, которую Сенька не любил и боялся. Пять лет назад этот жеребенок убил во время проминки заводского наездника и тренера Григория Мочалкина, отца Сеньки.

* * * * *

Каждый год двадцать третьего апреля, в день Георгия-великомученика, наступал торжественный час. Матки с новым приплодом выходили первый раз в поле.
На рассвете около маточного отделения собралось всё население завода. Пришел хозяин в сопровождении священника. Последним появился верхом на белом от старости мерине Сенька, - ему недавно стукнуло четырнадцать. Сознание важности сквозило во всей его фигуре от кончика носа до черных, как у негра, босых пяток.
Даже очень требовательный коннозаводчик Лысухин теперь им доволен. «Кровь – не вода; из этого мальчишки выйдет толк», - говорил он, наблюдая, как Сенька без страха входил в любой денник, и самые строгие и обозленные лошади охотно подставляли бока под его щетку.

В этом году Сеньке доверили пасти табун маток с жеребятами. Оставив мерина посреди двора и убедившись, что все в сборе, Сенька командует: «Открывать!» Широкий двор окаймлен конюшнями. Тяжелые дубовые ворота конюшен распахиваются, прежде чем замерла команда.
В просветах широких ворот видны открытые денники и в них ряды маток с жеребятами. Кобылы стоят головами к выходу и терпеливо ждут. Если бы не легкая дрожь да необыкновенно широко открытые блестящие глаза, можно было бы подумать, что они совершенно равнодушны к предстоящему событию.
Сенька засовывает два пальца в рот и оглашает двор пронзительным свистом. Свистит Сенька мастерски, замысловатыми коленцами и переливами. Матки вздрагивают и одна за другой выходят на двор. Жеребята бестолково мечутся у их ног. Кобылы втягивают пряный весенний воздух и громко, радостно фыркают. Они еще держатся отдельными табунками, каждая у своей конюшни. Сенька медленно разматывает длинный бич и быстрым рывком выбрасывает в сторону руку. Бич извивается змеей и оглушительно щелкает.
Вперед табуна выходит Злодейка. Она - многолетний признанный вожак. Рядом с Злодейкой трусит крупный жеребенок. Землисто-бурая шерстка отросла на нем и завилась локонами. На спине обозначилась коричневая полоса. Жеребенок вырастет гнедой.

* * * * *

Рассвело. Бледный, худосочный месяц повис на очень высоком и чистом небе. Тонкий, прозрачный слой тумана медленно, нехотя отрывается от земли. Роса крупная, тяжелая, серебристая. Листья и травы набухли, отяжелели от росы и не в силах шелохнуться. Большой луг кажется покрытым толстым, жирным слоем ртути. Скоро покажется солнце. Тишина.
Но вот, приминая траву, из-под пригорка выскочил жеребенок. Высоко подбрасывая тонкие точеные ноги, он бешеным галопом несется по лугу. Жесткие стебли щавеля хлещут его по ногам. Его маленькая породистая голова высоко поднята на тонкой, красиво изогнутой шее. Ноздри широко раскрыты. Пушистый хвост задран кверху.
Жеребенок ошалел от незнакомого пьянящего ощущения быстрого бега, от непривычного простора и несется вперед, не разбирая дороги. Старая Злодейка перестала есть и поднялась на пригорок. Большие глаза ее непривычно строги. Она не отрываясь следит за сыном. Появись теперь малейшая опасность, и она, прижав уши и оскалив зубы, ринется к нему на помощь. Кроткая и ласковая кобыла мгновенно превратится в дикого зверя и будет рвать зубами и топтать копытами каждого, кто осмелится обидеть ее детеныша.
Жеребенок, не останавливаясь, мчится всё дальше и дальше. Узкая полоса смятой безросной травы тянется за ним следом. Вот он с разбегу взлетел на высокий холм и, как вкопанный, замер на макушке. В груди у него громко бьется сердце. Широко раздуваются бока. Глаза затуманены. С минуту он стоит неподвижно, словно не понимая, где он и что с ним. Кругом зеленый простор и тишина. И от этого простора и тишины особенно гулко и радостно стучит сердце. Смутное, неясное ощущение пружинит мускулы и туманит глаза.
Жеребенок поднимает голову, задирает хвост и долго звонко ржет. Так ржет он в первый раз. Так ржали его далекие, не знавшие узды дикие предки, грозные вожаки степных табунов. В утреннем воздухе над зеленым лугом, долго переливаясь и дрожа, плывет заливчатое ржанье, и у далекого леса оно еще звенит, замирая тонким валдайским колокольчиком.
Но вот в ответ тревожно и глухо заржала Злодейка. Жеребенок вздрогнул Секунда – и он, опустив голову и прижав уши, пулей мчится назад к матери, к табуну. И чем ближе табун, тем ровней и короче скачки. Еще минута - и жеребенок меняет аллюр - аллюр, на котором тысячелетия ходили его предки, на другой, недавно привитый человеком. Галоп переходит в рысь. Далеко вперед выбрасывая ноги, маленький Браслет на полном ходу врезывается в табун. С разбегу он тычется мордой под живот матери и долго жадно пьет душистое молоко.

* * * * *

В восемь месяцев Браслет 2 стал крупным, упитанным жеребенком. Материнского молока ему уже не хватало. Его начали прикармливать. Утром и вечером конюх отводил его в другую конюшню, где в просторном деннике его ждала каша из раздробленного овса и отрубей. В кашу вмешивали полдесятка сырых яиц вместе с размолотой скорлупой. На второе Браслет получал морковь.

Однажды поздним вечером Браслета отвели в чужой денник. Ночь он простоял, забившись в угол. Утром незнакомый человек повесил кормушку с едой и корыто с молоком. Браслет подошел к молоку и потянул воздух. От молока шел неприятный дух.
Браслет долго стоял у корыта, втягивал воздух и тряс головой. Наконец, решившись, концами губ, словно боясь обжечься, он ткнулся в корытце. И сразу же отдернул голову. Молоко имело неприятный вкус. Жеребенок отошел в угол и долго брезгливо фыркал. Через час его увели во двор. На дворе вместо большого табуна стояли полдесятка жеребят и знакомый белый мерин.
Новый конюх загнал их всех в большую леваду с нетронутой высокой травой.
Браслет быстро свыкался с новой жизнью Проголодав сутки, он набросился на кашу и морковь, а еще через день одобрил и коровье молоко Остаток лета жеребята пропаслись на большом отгороженном лугу. Белый мерин ходил за няньку. Кроме няньки, в табуне был еще свой затейник – пестрая собачка неизвестной породы. Время от времени, яростно лая, она срывалась с места и гоняла жеребят по лугу. Задрав хвосты, перед ней табунком носились жеребята, нагуливая мускулы и развивая дыхание.
Табунок быстро увеличивался. Ежедневно появлялись новые жеребята. Была поздняя осень, когда, возвращаясь с пастбища, жеребята столкнулись с табуном кобылиц. Впереди важно шла Злодейка. Браслет узнал мать и с радостным ржанием ринулся к ней. Злодейка даже не взглянула на него. Только когда жеребенок подлетел к ней вплотную и с разбегу ткнулся к соскам. Злодейка взвизгнула и, схватив его зубами за загривок, бросила на землю. Браслет вскочил с земли, обезумев от страха и боли, помчался прочь, назад в свой табунок, к старому мерину и пестрой собачке, спасаясь от материнских зубов и копыт. Кожа на загривке была у него вырвана с мясом Хотя раны скоро зажили, но навсегда остались два рубца по обеим сторонам шеи, память о последнем свидании с матерью.

Браслету исполнился год, когда в жизнь его вошел новый человек – тренер. В обычное время прогулки Браслета вывели в манеж. На этот раз к его уздечке привязали длинную веревку – корду. Незнакомый Браслету человек, стоя посреди манежа, держал в руках другой конец веревки Он громко, словно откупоривая бутылку, щелкнул языком. Конюх дернул за недоуздок. Браслет вздрогнул и пошел по кругу. Конюх бежал рядом, держась за уздечку. Тренер, щелкая языком, покрикивал: «Хоу... хоу ...» На втором кругу конюх отстал. Браслет пошел один.
Скоро он познакомился с беговой сбруей и научился ходить на вожжах. Опытный и вдумчивый тренер умело прививал ему трудовые навыки, необходимые для его будущей беговой карьеры на ипподроме. Жеребенка не перегружали работой.
- Главное в тренировке - это заставить жеребенка любить работу, - говорил тренер. Браслет был на редкость способным учеником, и тренер не мог им нахвалиться.

* * * * *

Чрезвычайно важное событие случилось с Браслетом, когда ему перевалило за год. Утром, как обычно, на жеребенка накинули сбрую и вывели в манеж. Браслет деловито шагал, потряхивая головой, как взрослая лошадь. На кругу его остановили. Тренер непривычно туго затянул ремни седелки. Неожиданно сзади, над спиной Браслета, мелькнули в воздухе две толстые палки. Браслет рванулся вперед, увлекая за собой державшего его конюха. С большим трудом его удалось успокоить и поставить на прежнее место. Повернув голову, он недоверчиво оглядывался назад. К нему подкатили беговую качалку с высоко поднятыми оглоблями. Качалку Браслет видел много раз, и она его не пугала. Но, когда снова повисли над спиной оглобли, Браслет сжался и задрожал. Оглобли мучительно напоминали два толстых хлыста. Хлыста он боялся и ненавидел его всем пылом молодой породистой лошади.
Когда Браслета запрягли в качалку, конюх снял с него недоуздок. Тренер стал позади качалки и тронул вожжи. Браслет шагнул вперед, но следом за ним потянулась качалка, и он сразу остановился Качалка мешала свободно двигаться. Тренер подошел к нему, долго гладил по шее и угостил сахаром. Сахар Браслет съел охотно, но двинуться с места боялся. Тогда конюхи взяли его с двух сторон под уздцы и потянули за собой. Тренер подобрал вожжи и, настойчиво щелкая языком, посылал его вперед. Браслет уступил. Качалка двинулась. Браслет шел в корню, два конюха - в пристяжке. Скоро пристяжные отпали. Браслет пошел один. На следующий день он спокойно дал себя запрячь и послушно пошел по дорожке. На третьем кругу качалка вдруг стала очень тяжелой. Чуть замедлив ход, Браслет оглянулся, – в качалке сидел тренер. Браслет не остановился. Такой груз уже был по его силам.

Среди незаслуженно забытых литературных имен середины ХХ века, имя Льва Брандта нам кажется особенно важным. Его книги переиздавались в 40-е-60-е годы прошлого века значительными тиражами. По повестям "Браслет 2" и "Остров Серафимы" сняты кинокартины. Иллюстрации Клима Ли.