Господин Дик, или Десятая книга

Можно не смотреть на часы: скоро восемь.
Совершив последний торжественный пробег туда-сюда, экскаватор скрылся за горой опилок. На парковке гудели моторы. Загорались огни. Фабрика готовилась принять ночную смену; она прихорашивалась, как путана в перерыве между двумя клиентами. Скоро взвоет сирена. И в ожидании все почти сладострастно наслаждаются этим коротким перерывом. Все, кроме меня. Избегая смотреть на пустой короб, я потягиваюсь всеми членами, затекшими за два часа полной неподвижности. Как и в прочие вечера, Матильда старается меня не потревожить. Но, прислушавшись, я, несмотря на ее предосторожности, улавливаю звяканье приборов и знаю, что она сейчас тоже прислушивается. Для отвода глаз я пачкаю несколько листов. Ровное стрекотание машинки меня почти успокоило, и я почувствовал всю абсурдность ситуации, только перечитав мою вечернюю «ра- боту»: «Я пишу книгу о Диккенсе.
Я пишу книгу о Диккенсе.
Я пишу книгу о Диккенсе.
Я пишу книгу о Диккенсе.
Я пишу книгу о...»
А между тем эта книга во мне была: по ночам я ощущал ее тяжесть внутри моего черепа. Слова лепились друг к другу, теснясь, как обезумевшая чернь. Существительные, чтобы освободить себе проход, отталкивали прилагательные, глаголы кричали: «С дороги!» - фразы бились о стенки, ища выход. Возвышенные вступления, едва родившись, уже оказывались смяты не менее возвышенными кодами... Но все это - только ночью, а днем не рождалось ничего, и мой ум оставался пуст, сумрачен и заброшен, как школьный двор вечером во время каникул.
Ловушка. Ловушка, из которой мне не выбраться никогда. Нет, я не злился на Матильду: она лишь ускорила неизбежное. В любом случае когда-нибудь мне пришлось бы сесть за этот стол - или за какой-нибудь другой - и взглянуть Диккенсу в глаза. Слишком долго я воображал себя хозяином своего существования. Но оно не принадлежало мне, оно было всего лишь кратким примечанием в конце книги, написанной кем-то другим. И я знал, я всегда это знал, что единственный способ к чему-то прийти - это, в свою очередь, написать книгу, чтобы круг замкнулся. Воспользоваться местоимением «он» и в то же время изъять самого себя, словно какой-то орган, который, вырезав, погружают в формалин книги. Выгнать из себя эту заразу тела. Но что делать, если заражено все мое существо? О чем говорить? Все уже сказано. Это было тщетно и абсурдно, так же абсурдно, как вычерчивать карту мира в масштабе один к одному.
Но я все же пытался. Я перечитал все его книги, от «Очерков Боза» до «ТЭД». Там и сям я помечал знакомые фразы: синкопированную речь мистера Джингля («А, камбала! Превосходная рыба - идет из Лондона»), афоризмы Сэма Уэллера («В следующий раз сделаю лучше, как сказала маленькая девочка, утопив братика и задушив дедушку»). Я сделал себе несколько заметок: «Диккенс - Достоевский. Диккенс - Гюго. Диккенс - Гомбрович». Все это не привело ни к чему.
И вот как-то вечером, когда я, пошатываясь, выходил из «Морского бара», мне пришла в голову одна нелепая, ужасная, грандиозная идея! Правда, в тот вечер море грохотало, брызги хлестали по щекам, а ветер трепал волосы. В такой вечерок любой страховой агент вообразит себя Шатобрианом.
Я нашел защиту. Книга, да. Я напишу книгу. Но не о Диккенсе. В конце дамбы я наклонился навстречу штормовому ветру и, мстительно грозя пальцем небу, прокричал, с трудом ворочая языком: «Не о тебе, старик! О ком угодно, но не о тебе! Вот ты где у меня уже, ты понял? Вот где! Я закрою глаза, открою энциклопедию и ткну пальцем в любое место наугад. И если попаду на Гийома Кретена, - отлично, я напишу книгу о Гийоме Кретене... или о Тайлепье, о Кокиле, об Анри Консьянсе! Первый же попавшийся писателишко пойдет в дело!»
Дорогой я умерил свой пыл и отлакировал стратегию. Мне показалось, что полагаться на случай - пожалуй что и опасно, я рисковал нарваться на Теккерея, Троллопа, Элиота, Коллинза или какого-нибудь другого писателя, так или иначе - пусть даже анекдотически - связанного с Диккенсом, и проклятие настигло бы меня вновь. Нет, я должен был действовать методически. Словно тропический натуралист, уставший от изматывающей влажности и от изобилия джунглей, я намеревался остановить свой выбор на каком-нибудь таком холодном и пустынном регионе, где жизнь лишь с превеликим трудом сохраняет свою непрерывность, - на каком-нибудь ледяном континенте, к примеру! Зажмурив глаза, я вцепился в мой литературный секстант. Не пройдет и минуты, как я открою мой Северный полюс.
«Флобер!»
Против всеохватной книги - книга ни о чем.
Засуха после наводнения. Капля против моря.
Скобель, фуганок. Диета после обжорства.
«Конечно! Флобер!»
В ту ночь я спал на этой круглой кровати, как ребенок. Словно был центром вселенной.
На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Была суббота, первый день пасхальных каникул. Под душем я насвистывал и, садясь за стол, ощущал здоровый голод. В кухне витал приятный запах кофе, тосты уже выпрыгивали из тостера, но куда девалась Матильда? Я нашел ее позже в гостиной; все еще в пеньюаре, она лежала, свернувшись калачиком на диване «честерфилд». Такое бывало не раз, но именно сейчас мне это было неприятно: мой энтузиазм жаждал найти в ком-нибудь отклик.
- Ты не завтракала?
- Нет.
Больше мне ничего не удалось из нее вытянуть. Поднимаясь на чердак, я попытался припомнить, когда мы последний раз по-настоящему разговаривали. И, к огромному своему удивлению, понял, что это было много недель назад, а потом я слышал от нее уже только «доброе утро» и «добрый вечер». Я вдруг понял, как изменилась Матильда за последние несколько месяцев. Она похудела, она постоянно выглядела утомленной, даже утром после сна. Она одевалась как попало, она не обращала внимания на свою внешность. От пышной копны огненных волос, которой она раньше так гордилась, осталось лишь воспоминание: теперь какие-то тусклые лохмы падали на ее усталые глаза и прилипали к щекам, влажным от пота... или от слез? Проводя в бесплодных усилиях долгие часы над чистым листом бумаги, я не замечал этих тревожных симптомов. И вот именно в тот день, когда я смутно нащупал решение всех своих проблем, ее состояние резко ухудшилось. Уже взявшись за ручку двери, я остановился, раздумывая, не спуститься ли вниз, чтобы выяснить, что там с ней происходит. Но мне не терпелось воплотить мою новую идею. Меня ждала работа. Остальное - потом.
Я направился к полкам библиотечки. Мое внимание тут же попытались привлечь книги в первом ряду - книги Диккенса; как примерные ученики, они поднимали руку, стремясь заслужить похвалу учителя. Но я уже решил не замечать их. Я зарылся в глубины полок, в те глухие углы, где бездельники, притеревшись к батарее, прячутся от твоего взгляда и весь урок играют в «мандавошку». Счастье улыбнулось мне неожиданно скоро:
«Жара достигала тридцати трех градусов, и бульвар Бурдон был совершенно безлюден».
«Бувар и Пекюше» с комментариями Тибоде в «Библиотеке Плеяды». И, забыв о Матильде, не слыша настойчивого звонка телефона, отвыкший от таких счастливых часов, я погрузился в чтение. После стольких лет витания над водами Темзы, где меня окружали fog¹ и викторианский гул, названия улиц Парижа казались мне восхитительно уютными, а имена персонажей - Бувар, Пекюше, Барберу, Дюмушель - доставляли то чуточку трусливое облегчение, какое испытывает путешественник, когда после долгого кругосветного странствия видит в конце дороги колокольню своей родной деревни.
Вниз я спускаюсь только в час дня. Сквозь стеклянную дверь гостиной я вижу ничего не выражающее лицо Матильды, обращенное ко мне; ее губы медленно шевелятся. В момент, когда я вхожу, она умолкает, я успеваю поймать на лету конец ее последней фразы:
- ...сегодня до шести вечера.
- Звонил кто-то? Что мне надо сделать до шести вечера?
Я испробовал нежность, просьбы, угрозы - не помогло ничего. Казалось, Матильда, повторив порученное, считала свой долг исполненным; то, что меня при этом не было и я не мог ничего услышать, ее, похоже, не волновало. Покончив с делом, она погрузилась в созерцание какого-то американского сериала. Несколько минут я наблюдал за появлением и исчезновением этих неправдоподобных персонажей.
Безукоризненно наглаженный муж целует в лоб жену, перед тем как сесть в машину. Жена остановилась в дверях на пороге; жест «бай-бай». Ее приличествующая случаю улыбка, застывающая по мере того, как его «кадиллак» заворачивает за угол. Торопливые шаги к телефону, дрожащая рука, набирающая номер.
«Алло? Это ты, Дэнни? Дорога свободна! Он уехал по делам на три дня! Я жду тебя, дорогой...» Подавленный, я вспоминаю не столь уж далекие времена, когда Матильда приносила из библиотеки «Время невинности» и «Миссис Дэллоуэй», а в среду вечером шла в киноклуб смотреть «Восемь с половиной».
После обеда мне не удалось по-настоящему сосредоточиться на продолжении «Бувара».
Случившееся не выходило у меня из головы. И когда ровно в восемнадцать ноль-ноль раздался звонок, я бросился к телефону, чтобы успеть снять трубку раньше Матильды. Звонила моя директриса. Я забыл заполнить журнал класса, в котором был классным руководителем.
- Это, господин Домаль, переходит уже всякие границы! У меня складывается впечатление, что я работаю с каким-то призраком! Кстати, ваши коллеги уже прозвали вас Бельфегором!² Вас никогда нет на месте, когда вы нужны, у вас нет никакого авторитета, никакого влияния, вы жметесь к стеночке, и ученики смеются над вами! Я даю вам один час на заполнение этого журнала, или вам придется поискать другое учебное заведение! Найдется достаточно много ответственных людей, способных выполнить вашу работу, - да, месье, даже в Мимизане!
Матильда, кажется, уже час сидела не шевелясь. Не сказав ни слова, я накинул плащ и вышел под дождь.
Мой дом снова стал мне враждебен. Моя терпеливая работа по приручению мебели пропала втуне. Всякий раз, когда я видел, что губы Матильды шевелятся, я бросался к ней, опрокидывая все преграды, оказывавшиеся на пути, разбивая вазы и обрывая провода, чтобы только не пропустить нескольких драгоценных слов - нескольких скупых слов, которые слетали с ее губ и тут же застывали, подобно капелькам воска, скатившимся с погасшей свечи. Я не мог забыть тот мучительный эпизод с незаполненным журналом, - уже одно то, что она отказалась тогда повторить, делало каждое слово Матильды неестественно значительным для меня. Я просто не мог себе позволить пропустить хоть одно из них, потому что боялся не услышать сообщения о какой-нибудь катастрофе: начавшемся в саду пожаре, запахе газа на кухне или штормовом предупреждении по радио. Я в буквальном смысле смотрел ей в рот. Я жил уже не с женщиной, а с какой-то депрессивной пифией; ее приводящий в отчаяние лаконизм действовал мне на нервы и играл моей жизнью. А бросался к ней я почти всегда напрасно: она просто зевала.
Из тюрьмы чердак превратился в убежище, но мой флоберовский проект не подвигался. Энтузиазм первых мгновений схлынул, и сменившее его ощущение дежа-вю перечеркивало мое открытие «Бувара...». Так, заблудившись в лабиринте и думая, что нашел какой-то неиспробованный путь, вдруг замечаешь на земле следы своих собственных подошв, а на стене - зацепившуюся за неровность нитку из твоей куртки: ты здесь уже проходил.
В книгу постепенно прокрадывались чуждые элементы: помпезная госпожа Борден неотразимо напоминала мне почтенную матрону из «Николаса Никльби». Тупой господин де Фаварж воскрешал в памяти Подснепа из «Нашего общего друга». А сами Бувар и Пекюше, эти горожане, которые вдруг услышали зов пустой проселочной дороги, эти двое невежд, неожиданно заслушавшиеся сирен науки, - не были ли они дальними родственниками и на- следниками членов Пиквикского клуба? Изгнанный в дверь, Диккенс возвращался в окно.
К тому же...
К тому же из всех неоконченных литературных произведений «Бувар...» считался одним из самых знаменитых, совершенно так же, как... «Друд»! И когда после нескольких недель бесплодных усилий я наконец осознал эту очевидную параллель, меня охватила какая-то чудовищная усталость.
В тот вечер, тоскливо перелистывая моего Флобера, я уперся взглядом в этот пассаж: «Наконец, они решили сочинить пьесу. Трудную сторону составлял сюжет. Они его изобретали за завтраком и пили кофе - напиток, необходимый для творчества, - затем пропускали две-три рюмочки. Ложились в постель соснуть, после чего спускались во фруктовый сад, гуляли там, наконец выходили за ворота, чтобы обрести вдохновение в полях, блуждали рядом и возвращались измученные. Или же они запирались на ключ. Бувар разгружал стол, клал перед собой бумагу, обмакивал перо и замирал, уставившись глазами в потолок, между тем как Пекюше размышлял в кресле, вытянув ноги и поникнув головой. Иногда они чувствовали трепет и как бы дуновение идеи; уже готовились ее схватить, но она ускользала».
А снаружи надрывался экскаватор, буксуя на опилках. Это было уже слишком. Я откинулся на спинку рабочего кресла и разразился громким хохотом душевнобольного. Потом выключил пишущую машинку, вышел из комнатки, обещая себе, что больше в нее уже не вернусь, и запер за собой дверь.
Я тихо вошел в спальню. Матильда не закрыла ставни, но была уже глубокая ночь, и в свете фабричных огней я мог различить только какую-то удлиненную форму посередине кровати. Невозможно было понять, спит она или нет. Услышит она мои слова? Пятьдесят на пятьдесят. Это облегчало дело.
- Я устал, Матильда. Очень устал.
Я сел на край кровати. Она лежала на животе, одетая, голова - в подушке, руки вытянуты вдоль тела. В полутьме наши силуэты резко выделялись на белой простыне: диаметр и касательная. Полумертвая и полуживой.
- Я солгал тебе. Я никогда не напишу книгу. Ни о Диккенсе и ни о ком... Все это - какой-то пошлый фарс... Я думал, что женюсь на пожирательнице мужчин, а получил в наследство мелкобуржуазную неврастеничку... А ты, ты хотела Рембо, а имеешь Топаза...3 Вот, и теперь мне легче, я освободился... Ты спишь?
Я прилег рядом с ней.
Лондонский моросящий дождик проникал сквозь мою пижаму, но ни Борель, ни Стивенсон не обращали внимания на мою персону:
один говорил без остановки, словно боясь, что может прийти смерть, чтобы прервать его исповедь, а другой слушал, щуря глаза. Неожиданно Борель чуть повысил голос; он произнес мое имя. Мне ничего не оставалось, как приблизиться и навострить уши, - сейчас все станет ясно. И с «ТЭД», и с господином Диком. Но в этот момент Стивенсон замечает меня и прикладывает палец к губам.

¹Туман (англ.).
²Бельфегор - герой средневековой латинской леген- ды, демон, посланный адом проверить слухи об ужасах семейной жизни; не выдержав пытки браком, бежал об- ратно в ад.
3Герой комедии «Топаз» французского драматурга Марселя Паньоля (1895-1974) - скромный школьный учитель.

Вниманию читателя предлагается роман "Господин Дик, или Десятая книга" молодого французского писателя Жан-Пьера Оля, наделавший немало шума на родине автора. Мир интеллектуального романа-детектива, связанного с разгадкой книжных тайн, открылся нам в конце двадцатого века в произведениях Умберто Эко и Артуро Переса-Реверте, и оказалось, что он не менее интересен, чем поиски убийц, зарытых кладов и сокровищ подводного мира. Как и в "Клубе Дюма", действие "Десятой книги" развивается в параллельных мирах: в викторианской Англии времен Чарльза Диккенса и в современной Франции: соперничество, любовь, ненависть, зависть - и расследование чисто литературной загадки оборачивается кровавым убийством. Переводчик: Г. Ноткин.