Огненное погребение

Правильный подход

Не люблю всякие бычьи мелодии, да и мобилки тогда еще не программировались. Так что мой теле­фон звонил просто и жестоко, на самой большой громкости, я глуховат, артиллерист.

Любой звонок в час ночи тогда означал какую-то хуйню, приключения, от которых уже кумарило.

Звонил товарищ, мелкий фабрикант, я служил у него менеджером по связям с обшественностью, она тогда была очень активна.

— Привет, можешь приехать? — нервный голосок, скороговорочка.

— Могу. Что-то случилось?

— Не по телефону.

Во-во, это самая что ни на есть хуйня, когда не по телефону...

А дело было так.

Товарищ, со своим приятелем, Сашей, вышли из офиса за сигаретами. Это было время ларьков, девяносто пятый, фонари почти не горели на улицах, и жизнь освещали ларьки.

Ошибкой было обнажение полтинника. Компания молодых людей, человека четыре, тусовалась у стой­бища ларьков, очага культуры на этой забытой Богом улице.

Главный урел, его называли Слива, не знаю, пого­няло это или фамилия, подошел к мирным покупате­лям и поинтересовался, что означают длинные воло­сы и серьги в ушах. И предложил отойти за ларьки, во тьму, поспорить, стоит ли на их улице и так далее.

Фабрикантов его предложение не сильно заин­тересовало. Диспуты эти они знали еще со времен хиппи, и спорили не раз, с переменным успехом.

Они стали отступать в сторону офиса, а Слива с компанией стал преследовать.

В критический момент, никто еще не знал, что он критический, главшпан достал из-за пояса огне­стрельный предмет, скорее всего, самопал, и рявкнул, как герой Котовский: «Ключи от машины сюда!»

У фабрикантов был убитый «фольксваген», вто­рой «гольф», который вызывающе красно стоял у входа в офис.

Дальше все было как в кино. Саша, друг фабрикан­та, открыл машину, достал пневматический пистолет из-под сиденья, выстрелил — и выбил Сливе глаз.

Он служил в спецназе, в Афгане, а после войны отпустил длинные волосы и продел в ухо серьгу.

На меткость стрельбы не повлияло.

Дальше приехали мусора, свидетели, составля­лись протоколы.

Не помню, когда я в последний раз так смеялся.

Отсмеявшись и приколотив еще, я начал выяс­нять, что от меня требуется, пока при памяти.

Оказалось, мусора, увидев офис, компы и «фолькс­ваген», решили подоить двух коров. По крайней мере, намекнули, что нельзя выбивать хорошим людям глаза.

Идея была в том, чтобы я донес до Сливы смысл поговорки: «Кто старое помянет...»

Трава была хорошей, я сразу сообразил, что делать.

На следующий день я с приятелем поехал в боль­ничку, где лежал Слива, проведать раненого. До этого заехали на рынок, за инвентарем.

Лифт не работал, и мы поднимались пешочком, на седьмой этаж, в глазное отделение.

От этого наше отношение к Сливе лучше не стало.

Когда мы подошли к будке медсестры, чтобы выяснить, где именно его, барана, искать, тусовавшие по коридору слепые стали расходиться по пала­там. Наверно, их насторожил наш диалог, в котором часто повторялись слова «...хуйло, сука, смотри, бля, куда забрался, ебучка одноглазая, не хватало еще, чтобы каждый пидарас...».

На перехват нам бросилась какая-то женщина, мне по пояс, с плоским, как блин, ебальником. Одета она была в коричневое кожаное пальто с воротником из чернобурки.

— Я вас не пущу до моего сына!

— Мамочка, да вы что, мы же поговорить, у нас хорошие новости.

— Не пущу, шо вам надо, не надо вам с ним гово­рить!

Через пару минут уговоров она согласилась пус­тить одного из нас.

Хуй его знает, чем она руководствовалась.

В палате я обнаружил Сливу. Такой себе штри­шок, боевой поросенок, мясо с салом. Стильный пацан, синие шерстяные рейтузы в обтяжку, клет­чатая рубашка, под ней тельняшка, на руке корявая портачка и «командирские» часы.

Беседовали мы не долго, он говорил, говорил, что у него нет глаза, как он будет работать, нужна ком­пенсация, я кивал, кивал.

Потом он согласился с моими доводами.

Мы попрощались, и я оставил его выздоравли­вать.

Помахав ручкой мамаше, мы похуярили по лест­нице, ну, вниз - это не вверх.

Шило, которое я показал Сливе, я выбросил из окна машины, на хуя оно мне нужно, я вообще-то не хозяин, у меня и дома нет.
Владимир Нестеренко наделен одновременно удивительной, трагичной остротой восприятия, и при этом саркастическим, а порой - злобно-саркастическим взглядом на вещи. В этой книге представлены его рассказы и киносценарий "Огненное погребение". Художник-иллюстратор: Наталья Шамрай.