Донырнуть до звезд

КУПИ КОТА (отрывок)

— Купи кота, — посоветовали ему.

— Почему кота? — спросил Максим. — Почему не со­баку?

Он привык доверять советам бывалых людей, да и сам всегда старался подсказать сменщику. Порой один короткий совет стоит месяца подготовки и чтения инструкций.

Собаку жалко. Собака привыкает к человеку, а кот — к месту. Ты все равно не потащишь животное обратно на Землю. Я много думал и понял, что тебе посоветовать. Купи кота.

Максим с любопытством посмотрел на человека, полго­да проработавшего в полном одиночестве. Чего в нем было больше — неприязни к цивилизации или неудержимой тяги к приключениям? Максим не знал. Но сентиментальности на первый взгляд не наблюдалось.

— Мне доводилось бывать в одиночестве, — заметил Максим. — Я три месяца торчал на Луне. И еще настраивал станцию на Плутоне...

— Плутон —это близко, — поморщился его предшест­венник. — Совсем рядом. Купи кота.


Маятниковый или, как еще иногда говорят, резонансный звездолет не нуждается в пилотах. У него все равно нет дви­гателя. Он стартует-то всего один раз — после чего материя звездолета оказывается нелинейно распределенной по буду­щей трассе полета. Теоретически звездолет одновременно находится и в точке отправления, и в точке прибытия, и на всем векторе между ними, разнятся только вероятности.

В точке старта маятниковый звездолет появляется раз в полгода. Воздух над бетонным полем начинает дрожать буд­то от жара, мутнеет, возникают решетчатые опоры, цилинд­рические жилые отсеки и служебные помещения. Он не слишком походит на звездолет из фантастического фильма, скорее — на космическую станцию.

Когда звездолет окончательно обретает реальность и тяжело приседает на амортизаторах, на космодроме ревет сирена. Откидывается трап, торопливо выходят немногочис­ленные пассажиры. Техники стыкуют к служебным отсекам бронированные кабели и трубы, вкатывают на грузовые пан­дусы контейнеры с пищей, баллоны с воздухом, почту и по­сылки, многочисленные грузы для единственной земной ко­лонии. Взамен выгружают немногочисленные дары чужого мира — деревянные ящики, чье содержимое порой дешевле досок из инопланетного дерева, контейнеры с фруктами и овощами, чья судьба — оказаться на столе у миллионеров, тюки с разноцветными мехами и яркими перьями, небольшое количество редких металлов и драгоценных камней.

Выгрузившихся пассажиров сажают в автобусы и увозят к зданию порта, а на их место уже спешат новые путешест­венники. Затем меняется экипаж — техники, стюарды, врач, штатный корабельный психолог и массовик-затейник. При­мерно в это же время подкатывают цистерны ассенизаторов, выкачивают отбросы и промывают мусорные танки. Отсо­единяют трубы — вода подается под большим давлением, и на заполнение емкостей хватает пятнадцати минут. Потом отключают электрические кабели.

Звездолет находится в точке старта тридцать семь с по­ловиной минут. Как правило, персоналу хватает менее полу­часа. За пять минут до отправления люки задраивают, техни­ки удаляются на безопасное расстояние. В воздухе целая симфония запахов — вонь солярки от мощных дизельных грузовиков, смрад пролитых второпях нечистот, острый озо­новый дух и странный, ни на что в мире не похожий аромат: так пахнет сам звездолет, на полчаса воплотившийся в ре­альность. Наверное, такой запах стоял во Вселенной в первый день творения, когда возникло само пространство и время.

Еще через пять минут звездолет становится прозрачным и исчезает.

У звезды Барнарда он появится почти через три месяца полета, на те же самые тридцать семь с половиной минут. И все повторится. Маятниковые звездолеты никого и нико­гда не ждут, их путь определен не расписанием, а законами физики.

Трехмесячное путешествие в замкнутом пространстве — нелегкий путь. В немногочисленных иллюминаторах видна лишь серая муть нереальности. Уединиться можно лишь в туалете, да и то ненадолго. Для того и введены в экипаж психолог и массовик-затейник — чтобы будущие колонисты вытерпели, не сошли с ума и не перегрызли друг другу глот­ки. Для того существует и довольно просторный карцер, и парализующие пистолеты у экипажа.

Но в пути пассажиров ждет одно развлечение: точка равновесия. Где-то на полпути между Солнцем и звездой Барнарда дрейфует в межзвездной пустоте астероид — строительный мусор галактики. В нем нет ничего примеча­тельного, таких глыб из камня и льда в Солнечной системе несметное количество. Но маятниковый звездолет, прохо­дя точку равновесия, тянется к любой гравитационной ано­малии.

И корабль возникает у астероида. Совсем ненадолго, на три с половиной минуты, будто замерший на миг в нижней части траектории маятник. Каждые три месяца — на три с половиной минуты...

Когда-то ученые рвались на этот астероид. Каменная тлыба в межзвездной пустоте казалась им уникальным по­дарком судьбы, бесплатным приложением к колонии у звезды Барнарда. Вначале на астероиде построили станцию, а уж потом год за годом пытались найти смысл ее сущест­вования.

Смысла не оказалось. Та же Церера или Веста, только в трех световых годах от Земли. Астероид назвали Точкой Равновесия, аппаратуру перевели на автоматический режим работы.

И вот уже четыре года, как на Точке Равновесия дежурит один-единственный человек. Формально — ученый, факти­чески — техник, меняющий записанные диски на чистые и в меру сил исправляющий поломки. А если уж докапываться до самой сути, человек на станции — еще один шоумен, развлекающий путешественников, живая иллюстрация к фразе -"плохо человеку, когда он один". За те три минуты, пока ко­рабль не отправится в дальнейший путь, пассажиры должны проникнуться ужасом его одиночества.

Говорят, вторая половина пути всегда проходит легче. Люди становятся бережнее друг к другу.


Максим купил кота на Птичьем рынке. Почему-то каза­лось неправильным брать с собой на астероид породистого кота, будь то изнеженный перс, хитрый сиамец или над­менный русский голубой. Их и на Земле ждала неплохая судьба.

Максим купил самого обычного беспородного котенка, черного как смоль, лишь на грудке — маленькое белое пят­нышко. Котят продавала серьезная девочка лет двенадцати, «за рубль, чтобы прижился», как она сразу же сообщила Максиму. Максим извлек из корзинки жалобно мяукающий черный комочек, спросил:

— Это кот?

— Конечно! — запрокидывая котенка на спину, сказала девочка. — Вы что, не видите, какие у него здоровые пуши­стые яйца?

Максим смешался, заплатил рубль и больше вопросов не задавал. Котенка он вез домой за пазухой, и тот терпеливо ждал до самого дома, напрудив лужицу лишь на полу в при­хожей.

Мама к появлению котенка отнеслась стоически. Она ко всему относилась стоически, как и положено правильной ев­рейской маме, воспитывающей тридцатилетнего сына-охламона. Напоила котенка молоком, сходила к соседке-кошатни­це и принесла таблетки от глистов:

— Еще не хватало, чтобы ты вез в космос всяких нема­тод, — сообщила она, впихивая в пасть упрямому котенку таблетку. — Космонавт...

К затее Максима она относилась спокойно, будто к ко­мандировке в другой город. Наверное, этот стоицизм выра­ботался у мамы в детстве, когда ее едва успели вывезти об­ратно в Россию. Когда в семь лет совершенно случайно ста­новишься «йоред», убежав от войны — космоса уже не боишься.

— Я не космонавт, — сказал Максим. — Я астрофизик. Но я работал на Луне и на Плутоне...

— Ты идиот, — спокойно сказала мама. — Только идио­ты делают глупости, когда их бросает женщина. Нормальные люди уходят в работу и совершают великие открытия. Или зарабатывают огромные деньги.

— Я и ушел в работу, — попытался отбиться Максим. — И заплатят мне, кстати, очень даже...

— Что ты там будешь делать? — спросила мама. — Про­тирать железяки? Кормить кота?

— Кормить кота тоже придется.

— Купи мышей, — посоветовала мама. — Создай замк­нутую экологическую систему.

По профессии мама была биологом. К ее советам Мак­сим обычно прислушивался, но мышей покупать все-таки не стал.


За три месяца пути кот вырос, из умилительного неук­люжего котеночка превратился в грациозного, но стервоз­ного подростка, избалованного женщинами-колонистами и прекрасно освоившего псевдогравитацию в одну десятую земной. Максима это радовало — на астероиде сила тяжести составляла менее одной двадцатой. Сам он из каюты, кото­рую делил с тремя молодыми немецкими поселенцами, почти не выходил: иногда играл с ребятами в карты, а большей частью читал. Его букеер, недорогая русская модель «Чтиво», был заряжен текстами — от нудноватой классики до совре­менной попсы. Тексты Максим закачал из сети нелегально и с некоторым удовольствием предвкушал, как, утомившись перечитывать Бернарда Шоу, Вудхауза и Честертона, заря­дит в букеер кого-нибудь из современных «творцов», для покупки чьих книг не было ни желания, ни денег, ни места на полках.

Но пока он переходил от Дживса и Вустера к патеру Брауну, возвращался к пьесам Шоу — и был вполне доволен собой. Кто сказал, что три месяца в консервной банке — тя­жело? Наверное, тот, кто так и не научился читать книги.

Его немецкие соседи тоже читали — руководства по аг­рономии, а изредка — Библию. Таких среди колонистов бы­ло большинство. Во влажных джунглях второй планеты звез­ды Барнарда, не слишком-то страшных и опасных, но для жизни некомфортных, не требовались книгочеи. Там нужны крепкие молодые люди с приличными моральными устоями (христианская вера и светлая кожа приветствуются) и не слишком загруженные этическими проблемами. Умники пойдут во втором эшелоне — так было и будет всегда.

Максим читал, лениво играл с котом — тот все-таки вы­делял его как хозяина, будто предчувствовал, что пожить вместе еще придется. Но в основном кот терся среди пасса­жиров и членов команды. Он получил два десятка имен — от Пушистика до Черной Дыры, только Максим упорно звал котенка Котом и никак иначе. Команда, поначалу погляды­вавшая на Кота неприязненно, скоро начала ему безоглядно симпатизировать. По мнению психолога, котенок замечательно улучшил психологический климат на корабле — из трехсот пассажиров лишь двое или трое протестовали против гуляющей где попало «пушистой твари». Максиму даже ста­ли намекать, что хорошо бы ему оставить кота на корабле. Максим только улыбался в ответ.

А за сутки до прибытия к Точке Равновесия посадил протестующего Кота в переноску и стал все время держать на виду. По разочарованным взглядам кое-кого из команды и кое-кого из пассажиров Максим понял, что предосторож­ность оказалась нелишней. Соседи-немцы осмотрительность одобрили. Максиму даже показалось, что своим поступком он значительно улучшил их мнение о русском характере.

Так что за десять минут до выхода в реальность Максим стоял в шлюзовой камере — в скафандре, с большим герме­тичным контейнером для вефей и вторым, поменьше, внутри которого возмущался судьбой и хозяином кот по имени Кот.


Темная каменная равнина. Ровная... но словно бы вы­пуклая, неуловимо вздувающаяся под ногами.

Черное небо с мириадами звезд — таких цветных и яр­ких, какими они бывают лишь в мультиках и детских снах.

И станция.

Она напоминала парник: решетчатая половинка цилинд­ра, покоящаяся на бетонной плите. Сквозь толстые стекла сияли яркие лампы дневного света, позволяя увидеть ма­ленький уютный домик — самый настоящий деревянный до­мик, крытый красной черепицей. Такие встретишь в ухожен­ных европейских деревнях и редко-редко — в подмосковных дачных поселках. Рядом с домиком Максим заметил коло­дец — на самом деле это был ход в подземные помещения станции и небольшой пруд — это был и бассейн, и садок для выращивания рыбы, и основной запас воды. Все это так буй­но заросло зеленью, что банальные помидоры и огурцы каза­лись диковинными пришельцами из тропических джунглей. Низкая гравитация явно шла растениям на пользу.

Максим даже остановился на трапе, с удивлением взирая на сказочный сверкающий мирок. Он был таким уютным — островок света и тепла посреди бескрайней пустоты, что лю­бой пассажир сейчас должен был бы взвыть от тоски. Какая тут «психотерапия»? Но когда навстречу, придерживаясь за леер, пробежал, даже не глянув на него, предшественник — все стало понятно. Вот чьи рассказы о полугодовом одиноче­стве через несколько часов примирят путников с оставшими­ся месяцами заточения.

Максим дошел до шлюза, повернулся и помахал рукой. Корабль пока еще оставался в реальности, но двое техников уже выгрузили из него, контейнер с продуктами, прицепили к стальному кнехту и теперь торопились обратно. Закрылся пассажирский шлюз, потом грузовой. Прощально вспыхну­ли проблесковые маячки. Качнулись в редких иллюминато­рах тени.

И корабль стал исчезать.

— Вот мы и дома, Кот, — сказал Максим, хотя оборудо­вать переноску радиоприемником никто не озаботился. — Вот мы и дома.

На какой-то миг ему стало страшно — вдруг шлюз не откроется, вдруг что-то случится и с аварийным входом. Вдруг он останется наедине с холодной бездной, не в силах попасть в маленький теплый мирок. Но шлюз открылся, люк загерметизировался, компрессор неторопливо наполнил маленькую каморку воздухом — и скафандр на Максиме сдулся, обмяк.

Он был дома. В игрушечном мирке на полпути между Солнцем и звездой Барнарда, созданном в ту романтическую пору, когда люди еще ждали от космоса чудес.


Первый месяц Максим откровенно наслаждался жизнью.

Пятнадцать на сорок метров — это удивительно много. Шесть соток! Что-то символическое было в этой цифре, что-то пришедшее из истории России. Что именно, Максим вспомнить не смог, но решил, что «шесть соток» — научно доказанная площадь, достаточная для счастья одному чело­веку.

И он был счастлив.

Разбирал бардак, оставшийся от сменщика, — вроде бы аккуратный человек, англичанин, а развел настоящий сви­нарник!

Готовил — овощи и отчасти фрукты под куполом были свои, остальное Максим брал со склада. Даже привезенный этим рейсом контейнер пока не пришлось распаковывать.

День проходил в возне с приборами — большей частью автоматическими, вынесенными за пределы купола. Некото­рые отказали — Максим решил, что через месяц-другой выйдет в скафандре наружу и проверит, что можно сделать с датчиками. Пока же ему хватало купола. Когда ежедневное ТО заканчивалось, Максим читал.

А лучше всего было вечерами, когда Максим давал под­тверждение на отключение света — и лампы начинали мед­ленно гаснуть. Он выходил в сад, садился за маленький сто­лик, вокруг которого помидорные джунгли были слегка рас­чищены, и ждал, пока наступит темнота.

Настоящая темнота.

Только ослепительные звезды всех цветов — медленно плывущие вокруг. Астероид вращался, и Мисс Вселенная поворачивалась к Максиму то одним бочком, то другим, де­монстрируя все свои красоты.

Никаких метеоритов. Ничего движущегося — кроме танца звезд.

Максим улыбался звездам и прихлебывал из стакана са­могон. Установка стояла в доме, похоже, ее сработал еще первый дежурный по станции, сработал на совесть, из стекла и титана, в изобилии имеющегося на складе запчастей.

Кот по имени Кот обычно приходил после наступления темноты. Весь день он блуждал по саду, охотился за мыша­ми — только теперь Максим догадался, к чему был совет предшественника. Видимо, тот и завез на станцию первую живность.

Максим великодушно позволял Коту улечься на коле­нях, давал понюхать стакан — Кот недовольно морщился, но каждый раз нюхал снова. Это превратилось в ритуал, как и кусочек колбасы, выделяемый Максимом из своей закуски.

— Видишь Солнце? — спрашивал Максим, когда оче­редной оборот выносил в зенит яркую желтую звездочку.

Кот молчаливо признавал, что видит.

— Этот свет, — говорил Максим, — шел с солнца три года. Представляешь? Целых три года. А точнее — тысячу восемьдесят четыре дня... Что мы делали три года на­зад, Кот?

Кот начинал вылизываться, намекая, что три года назад был не в состоянии что-либо делать.

— Мы ездили в Крым, — говорил Максим, сверяясь с органайзером. — Вот ведь глупость, и чего нас в Крым по­несло, почему хотя бы не в Турцию? Так... и были мы в этот день... нигде не были. Значит— валялись на пляже. И зани­мались любовью в номере. И пили сладкое вино.

Кот потягивался и задремывал.

— Привет, милая, — говорил Максим. То ли звезде по имени Солнце, то ли женщине по имени Ольга — Тогда ты ведь еще верила, что мы будем вместе, точно? Всю жизнь вместе...

Кот недовольно мяукал — Максим слишком энергично взмахнул стаканом и облил его.

— Молчи, не насмешничай! — сурово одергивал Мак­сим Кота. — Вам хорошо — март кончился, орать перестали, разошлись. И забыли друг друга...

Кот пристыженно молчал.

— Ладно, не сержусь, — прощал его Максим. — Все равно мне хорошо. Здесь никого нет. Нигде и никого! На три световых года — ни одной живой души, разве что ангел про­летит...

Небо вращалось все быстрее и быстрее. Обычно Максим так и задремывал, ближе к утру перебираясь в кровать, утром ополаскиваясь холодной водой — и становясь на удивление бодрым. Нет, это просто праздник какой-то! Самогонный аппарат, тупые приборы, уныло разглядывающие звездное небо и замеряющие уровни излучений, ледяной вакуум за стеклами купола — плевать, что вакуум не бывает ледяным... да еще и деньги за это платят!

Спиться он почти не боялся. Да, конечно, руководство пришло бы в ужас, обнаружив, как Максим проводит свои дни. В ужас — и изумление, потому что Максим всегда считался надежным и выдержанным человеком. Но он и к этому полугодовому запою подошел основательно: не позволял себе напиться, прежде чем все работы по станции будут завершены, тщательно просчитал, какую часть про­дуктов может пустить на брагу, проверил и отладил само­гонный аппарат, о существовании которого был наслышан еще на Земле.

— Знаешь, чего я хочу, Кот? — спрашивал он Кота. И тот любопытным взглядом отвечал: «Говори, не томи!» — Я хочу поймать волну. Давным-давно ушедшую волну своей любви.

— Мяу, — сомневался Кот.

— Это как в сказке, — поглаживая черную шерстку, от­вечал Максим. — Про Снежную Королеву, про мальчика Кая, которому осколки ледяного зеркала попали в глаз и в сердце... Любовь — самое отвратительное зеркало! В сердце у меня осколок сидит до сих пор. А из глаза — выпал. Как лучик света. Отразился — и ушел в небо. Так может быть, я снова его увижу, Кот? Этот лучик? И он снова ударит мне в глаза!

— Зачем? — интересовался Кот.

— Когда у человека любовь в сердце, — ничуть не уди­вившись, объяснял Максим, — это только страдание. Стра­дание и не больше. А вот когда еще и в глазах любовь...

Кот тихо смеялся и отвечал:

— Глупый Максим. Ты веришь, что если в твоих глазах вновь появится этот свет — она вернется?

— Не смей называть хозяина глупым! — строго отвечал Максим. — Ты сам — безмозглое животное... ты даже не умеешь говорить, это лишь моя галлюцинация, бред!

— Кто знает? — лукаво отвечал Кот, выгибая спинку. — Так вот, мой умный хозяин! Мы, коты, давно знаем эту тай­ну — свет, ушедший из глаз, не возвращается. Ты можешь быть сильным и умным, ты даже можешь научиться летать быстрее света. Ты можешь обмануть всех в целом мире, даже свою умную маму, а ведь мамы видят сыновей насквозь! Но тебе не поймать этот свет.

— Посмотрим, — отвечал Максим, чтобы не спорить с глупым животным.

Кот снова усмехался и принимался чистить усы.

— Люди... ах эти глупые люди, — бормотал он. — Если уж ты позволил злым осколкам попасть в твое сердце и гла­за — страдай и терпи. Вышел осколок из глаз, рано или поздно выйдет и тот, что в сердце! Тебе сразу станет легко, и ты пойдешь искать новую боль. Мы, коты, давно знаем эту тайну — не позволяй себе влюбляться. Есть только март, и еще апрель, и еще май... есть разные месяцы, и разные ко­лечки, и очень-очень много радости и счастья! Но никакой любви нет!

— Неправда, — прошептал Максим, засыпая. — Я слы­шал эти речи много раз... я помню, кто так говорил... Но лю­бовь все равно есть. —Нет, — упрямо повторил Кот. — Пока ты не пове­ришь в нее — любви нет!
"Маленькие шедевры" мастера отечественной фантастики Сергея Лукьяненко. Повести и рассказы разных лет, по-прежнему восхищающие многообразием жанров и направлений и оригинальностью сюжетов. Сначала был "Конец легенды". Теперь - "Донырнуть до звезд".