Пробуждение Рафаэля

ЧУДО № 1
ГАЛИЛЕЕВО ПРЕОБРАЗОВАНИЕ1

- Мы видим, как он украдкой оглядывается, будто... будто убегает с места преступления.
Это была первая репетиция выступления Шарлоты перед камерой, и беспощадный свет телевизионных софитов выдавал, что она нервничает больше, чем юноша на портрете, о котором она рассказывала.
- Но кто он - преступник или же просто свидетель? - продолжала она. - Убеждена, художник хотел, чтобы мы задались подобными вопросами, почувствовали себя участниками интриги. Понимаете, картина - это окно в иные пространство и время, в данном случае - в пятнадцатый век. Вся композиция картины призвана усилить впечатление, что этот юноша, который как бы опирается одной рукой о раму, сейчас шагнет из своего мира в наш.
- Вылитый Паоло, - заметила Донна. - Такой же сексуальный рот.
Не обращая внимания на девушку, Шарлотта продолжала:
- Другой пример подобного впечатляющего приема - полотно Рафаэля "Мута", то есть "молчащая" или "немая" женщина. Название подразумевает, что она могла бы, если бы захотела, обратиться к нам, находящимся по сю сторону плоскости картины, поведать о виденном и...
- ...предупредить всех нас, что время репетиции кончилось, - подхватил итальянец из съемочной группы, стуча пальцем по своим часам. - А сейчас время ланча!

Для Муты первое предупреждение появилось в виде волка. Немая собирала возле разрушенной колокольни листья одуванчиков себе на завтрак, когда старый тощий волк размашистыми прыжками влетел в Сан-Рокко; наверное, его принудило к этому отчаяние или болезнь, если он средь бела дня так приблизился к людям. Когда-то много лет назад Мута видела волков, танцевавших, как неуклюжая юная парочка на своей первой деревенской ярмарке, но этому волку давно было не до танцев.
Зверь остановился в тени башни всего в нескольких метрах от нее, его сухой язык болтался между черных растянувшихся губ. Мутные глаза вспыхнули и расширились, заметив Муту, язык мгновенно, как у хамелеона, скользнул в пасть, щелкнули челюсти, брызнув кровавой пеной.
Так они стояли, глядя друг на друга, последние уцелевшие свидетели прошлого мира. Волк находился так близко, что Мута видела следы когтей на его заду и неровную борозду на боку, оставленную пулей. Одно ухо было разодрано почти пополам и покачивалось, как крыло сломанной ветряной мельницы, когда бока зверя тяжело вздымались. Издалека донесся какой-то звук, заставив его насторожить драные уши, и Мута, проследив за взглядом старого волка, увидела свору собак, появившуюся на горизонте со стороны виллы "Роза". Не в силах бежать дальше, волк повел острой седой мордой, оглядывая разрушенную деревушку в поисках укрытия, и не успела Мута опомниться, как он бросился к колокольне, промчавшись совсем рядом - можно было бы коснуться его рукой.
Она смотрела, как он падает. В нескольких местах свод подвала рухнул, и она смотрела, как волк летит вниз, колотя лапами, скребя когтями о камень; его желтые с черными ободками глаза смотрели на нее, не прося о помощи и не ожидая ее. Мута понимала, что он сейчас чувствует.
Собаки приближались. Впереди своры несся длинноногий ветеран, лишившийся глаза и половины челюсти три зимы назад, защищая хозяина от раненого кабана. Муте привелось видеть, как точно такая же гончая сражалась с гадюкой толщиной с ее, собачью, голову, стиснула змею челюстями и трясла, будто палку. Мута знала: такая собака достанет и дьявола в Аиде и вернется назад, а еще она знала, что свора не охотится одна и близко должны быть люди.
Она было хотела броситься в подвал, но там же волк, раненый или мертвый, а даже мертвый волк мог выдать ее, и потому, когда свора ворвалась на разоренные виноградники и помчалась к Сан-Рокко, она поступила вопреки инстинкту самосохранения и побежала не от собак, а навстречу им, по волчьему следу, и ее собственный зловонный запах подземелья и одежды, снятой с мертвецов, забивал волчий, когда она махала руками на полуобезумевших собак, окончательно остервеневших, потому что уже знали вкус убийства. Видя, что это не помогает, она стала швырять в них камни, куски дерна, палки. Старый одноглазый гончак взвился в воздух, поймал брошенную палку и перекусил пополам изуродованными челюстями, и в этот момент Мута увидела шагающих охотников, которые были уже недалеко. Положение было критическое.
Она швырнула ком грязи в собачьи морды, оскалилась, беззвучно зарычала и выставила скрюченные пальцы, как когти. Опешив от неожиданного нападения странного получеловеческого существа, свора рассыпалась и, смущенно помахивая хвостами, обежала смесь запахов женщины и волка, чтобы вновь собраться на окраине Сан-Рокко.
Хозяева их были еще на порядочном расстоянии, когда Мута узнала человека, шедшего впереди, узнала его лицо даже теперь. "Вспомнит ли он меня? Почему он вернулся спустя столько лет?" Затем стрелой помчалась вверх по склону к старой дороге и прочим ходячим призракам. - Видали? - крикнул один из охотников.
Пожилой мужчина, возглавлявший группу, отозвался, не отрывая глаз от женщины, взбиравшейся на крутой холм:
- Думаешь, она живет в Сан-Рокко, Лоренцо?
Спросивший был лет семидесяти с небольшим, сущее животное, громадный и тучный, но бодрый, продубленный, в богатой экипировке; в его голосе звучало раздражение, выдававшее недовольство паразитами, заведшимися в его владениях, паразитами, за избавление от которых он уже отдал немалую сумму. По его виду было ясно: он намерен добиться, чтобы каждый грош был отработан, на то у него было много людей, готовых вытрясти из тебя душу.
- Сомневаюсь, - ответил Лоренцо. - Скорее всего у нее нора наверху, там, где она вышла на старую немецкую дорогу. Ты ведь знаешь, те холмы все продырявлены пещерами.
Старик наклонился, рассматривая что-то на земле.
- Она потеряла ботинок.
- Выглядит как музейная вещь, оставшаяся с войны.
- "Оставшаяся с войны"... - Старик поднял ботинок за шнурки и перевел заплывшие глаза с мешками под ними на холм; женщина уже исчезла. - Как Прокопио кличет своего пса с изуродованной мордой? Бальдассар?
Ты мне говорил, что он может выследить кого и что угодно.
- Почти что угодно...
Но когда они попытались поймать Бальдассара, тот не дался. Попятился, посмотрел на них, злобно скаля не изуродованную кабаном сторону морды, потом повернулся и, не слушая окриков, побежал домой.
- И это наш лучший пес, - сказал Лоренцо. - Что будем делать?
Шарлотта Пентон шагала одна по разбитой дороге - одной из множества, испещривших эту холмистую часть Италии наподобие переплетений паутины, - и любовалась видом, открывавшимся с вершины холма на виллу «Роза», идиллический отель, где два часа назад наслаждалась одиноким и очень дорогим ланчем. Это был ее первый по-настоящему свободный день за шесть недель, и теперь, когда реставрация портрета работы Рафаэля близилась к завершению, Шарлотта дала себе зарок провести в свое удовольствие время, оставшееся до возвращения в Англию. Хотя, конечно, из-за недавнего развода одиночество становилось иным, не столь желанным.
Она вдохнула всей грудью теплый, душистый послеполуденный воздух. Пейзаж, расстилавшийся по правую руку от нее, был исполнен гармонии и изящества, как на полотнах Рафаэля. На переднем плане, обрамленная живописными деревьями с аккуратными и пушистыми, напоминающими перьевые метелки, кронами, мощеная белая дорога уходила прямой линией перспективы к воротам отеля и дальше, к шпилям и черепичным крышам Урбино, бледно-розовым, а у городков, совсем далеко видневшихся среди холмов, казавшихся лиловатыми. Свет - тот дивный золотой свет Италии, который смягчал очертания предметов, в то же время таинственным образом делая их чище и звонче, - переполнял Шарлотту, как роскошное, густое вино. "Я всегда узнаю это место, - думалось ей. - Я уже знаю его". Ибо еще студенткой во Флоренции она восхищалась этими самыми холмами и замками на портрете Федериго да Монтефельтро, величайшего правителя Урбино, и еще до приезда сюда ей было ясно, что она могла бы полюбить этот пейзаж.
Слева открывался вид тоже знакомый, но суровый и дикий, - на предгорья Апеннин, круто уходившие вверх, и развалины необычного строения, в одиночестве сопротивлявшегося натиску леса и кустарника. Пейзаж более напоминал мрачные творения фламандских и немецких мастеров, которые ей приходилось реставрировать, изображавшие мучеников и распятия, лишенные всего светлого, с зияющими пропастями и дикими потоками - знаками жизни, полной неистовых страстей или трагической.
Она представила себе, что холм, с которого спускалась, - это грань выбора, четко делящая страну на до и после, на или-или. Мысленно подбрасывая монетку (руины или цивилизованный мир: что она предпочла бы?), она обратила внимание на единственное движение в этом разделенном пейзаже - фигуру в развевающихся лохмотьях, быстро выбежавшую из густого леса на неокультуренную сторону холма. С расстояния двух или меньше километров с трудом можно было понять, что это человек, и то только потому, что через несколько мгновений следом из того же леса появилась свора собак. Натягивая длинные поводки, они волокли за собой пятерых охотников с ружьями, торчавшими над плечами, как ручка метлы у пугала.
Ветер доносил лай собак, такой слабый, что он казался никак не связанным со сценой, разворачивавшейся внизу. Поначалу Шарлотта вообразила, что наблюдает итальянский вариант потешной охоты, которую устраивали в доме ее родителей в Англии, когда натаскивали собак и след для них вместо лисы оставлял бегущий человек. Но когда дистанция между собаками и беглецом сократилась, она увидела, что он стал судорожно метаться из стороны в сторону - повадка больше звериная, нежели человеческая, выражавшая отчаяние, что опровергало всякое предположение об игре. Собачий красновато-коричневый клин и охотники в одежде защитного цвета неумолимо двигались вперед, как ожившая часть леса или безжалостный вал земляного оползня.
И все же этот одинокий беглец - человек или нет? Предвечернее солнце слепило Шарлотту, превращая фигуры внизу в чернильные кляксы на пейзаже художника. Неужели еще существуют такие вещи, как травля человека собаками? Это немыслимо, по крайней мере не в наше время, не в 1993 году. Шарлотте, привыкшей воспринимать себя как стороннего наблюдателя, мало на что могущего повлиять (разве только после того, когда уже что-то случится, когда вред уже причинен, - реставраторша, починщица), потребовалось несколько минут, чтобы среагировать на происходящее. Даже пробившись сквозь густые кусты и побежав - какая нелепость! - вниз по склону, она все еще не верила ни своим глазам, ни тому, что она делает. Она была слишком далеко, чтобы успеть что-то изменить, да к тому же бежала медленно, неловко, спотыкаясь на каждой кочке, словно зеркально повторяя неровный шаг другого бегущего, и видела себя проигрывающей обреченный забег - как на драматическом полотне художника, где положение фигур заранее точно определено.
Фигура, шатаясь, перевалила крутой гребень холма и в тот же миг исчезла. Трое охотников бегом бросились вдогонку, криками подгоняя собак; вопли и лай слились в общий гомон, в котором невозможно было отличить людей от зверей. Шарлотта рванулась вперед, выкрикивая на бегу: "Стойте! Basta!2 Хватит!" - но встречный ветер швырял ее крик обратно, словно подтверждая тщетность ее протеста.
Собаки достигли крутого обрыва, куда бросился беглец, и резко остановились на краю. Они молча метались взад-вперед, поводки спутались, как спагетти. Две из них бросились вниз, застряли в ветках кустов и, визжа, барахтались на поводках, пока мужчины с трудом не высвободили их.
Затем все пятеро охотников и их собаки перебрались через гребень и исчезли в зарослях кустарника.
Шарлотта перешла на шаг и, часто моргая, смотрела вниз, в долину, ожидая, когда охотники появятся вновь. Она заметила влажное сверкание - ручей среди смутных очертаний валунов и кустарника, которые поглотили охотников.
Прошло пять минут. Десять. Далекий тот сюжет, разворачивавшийся внизу, какой бы ни совершил он поворот, уступил место мучительному воспоминанию, далекому, как детство. Она думала о том, какое удовольствие получал от охоты ее отец-солдат. До чего она ненавидела те моменты, когда ее посылали принести что-нибудь из холодильника: замороженный кусок дичи, парнокопытной или летающей!
Прошла еще минута, и Шарлотта решила, что, должно быть, ошиблась, предположив, что идет охота на человека. То, что я видела, убеждала она судью в себе, было всего лишь обычной охотой на кабана или оленя. Легко объяснить неясное "видение" следствием напряженной, ювелирной работы над Рафаэлевым портретом: зрение, особенно в последние недели, случалось, играло с ней шутки. Ночью ей виделось, что женщина на портрете стучит пальцем по своим упрямо немым губам, порываясь заговорить.
К тому же день был необычно жаркий для октября. "Надо захватить воды, - подумала Шарлотта, поворачивая назад к безопасной вилле "Роза", - наверно, выпила слишком много вина за ланчем".
На том же гребне холма, по той же тропе примерно в километре впереди Шарлотты спускался ученый, который приехал на короткое время домой после многолетней отлучки. Профессор Серафини из Итальянского комитета по исследованию паранормальных явлений и Шарлотта, таким образом, смотрели на поле в долине практически с одной точки, и тем не менее профессор ничего не видел. Ни охотников, ни преследуемого. Несколько недель спустя, слушая рассказ Шарлотты, он заявил, что математически невозможно увидеть то, что, по ее утверждению, она видела, находясь в том месте в то время дня. На обороте конверта он начертил схему: два склона, угол, под которым падали солнечные лучи на глубокую долину, и поля между холмами Сан-Рокко и тем, на котором она находилась. Начертил очень аккуратно, пунктирными линиями, обозначив углы символами а, в, с и т.д. Потом, сказав что-то вроде: "С началом координат x, y, z в точке 0 (это вы, Шарлотта)...", сослался на лоренцевские преобразования от неподвижной системы координат к движущейся, "которые заменили Галилеевы преобразования".
Шарлотта, признаться, ничего не поняла из объяснений Серафини, но к тому времени для нее это уже не имело никакого значения; ей не требовались математические доказательства того, что она видела собственными глазами и чему предпочла возвращение под защиту виллы "Роза". Тем не менее она сохранила конверт Серафини как напоминание об ограниченных возможностях науки, сунув его в записную книжку к открытке с тем рисунком Гойи, подпись к которому словно подводила итог этому странному случаю: "Сон разума рождает чудовищ".

1 Формулы преобразования координат при переходе от неподвижной системы отсчета к движущейся, выведенные Галилео Галилеем (1564-1642) - итальянским мыслителем эпохи Возрождения, основоположником классической механики, астрономом, математиком, физиком.
2 Хватит! (ит.)
Своим дебютным романом "Лед Бомбея" Лесли Форбс прогремела на весь мир. Разошедшаяся тиражом в два миллиона экземпляров и переведенная на многие языки, эта книга, которую сравнивали с "Маятником Фуко" Умберто Эко и "Смиллой и ее чувством снега" Питера Хега, задала новый эталон жанра "интеллектуальный триллер". За "Льдом Бомбея" последовал роман "Рыба, кровь, кости", также имевший огромный успех, и вот наконец впервые на русском языке выходит третий роман писательницы - "Пробуждение Рафаэля". На его страницах буквально оживает современная Италия - страна накануне второго Ренессанса, где тесно переплелись комичное и трагичное, романтика и насилие. Действие происходит в идиллическом Урбино - родном городке Рафаэля. Английский реставратор Шарлотта Пентон работает над восстановлением рафаэлевской картины "Немая", а телевидение снимает об этом фильм, причем и телевизионщики, и местные мачо увиваются вокруг сексапильной канадки Донны - юной актрисы, рассчитывающей на то, что участие в этом телепроекте послужит старту ее звездной карьеры. Когда же при торжественном открытии отреставрированного полотна его повреждает сумасшедшая с ножом, а затем полотно чудодейственно кровоточит, из прошлого начинают как по команде всплывать неудобные тайны, и даже могущественная мафия вынуждена искать помощи на стороне… Перевод с английского Минушина.