Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет. Источник счастья: Книга вторая

“Люди спасаются только слабостью своих способностей - слабостью
воображения, внимания, мыс­ли, иначе нельзя было бы жить”.

И.А. Бунин “Окаянные дни”

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Москва, 1918

Дождь лил несколько суток, оплакивал разграблен­ный, одичавший город. Под утро небо расчистилось, показались звезды. Холодная луна осветила пустын­ные улицы, площади, переулки, проходные дворы, раз­витые особняки, громады многоэтажных зданий, купо­ла храмов, зубчатые кремлевские стены. Проснулись куранты на Спасской башне, пробили двенадцать раз, то ли полночь, то ли полдень, хотя на самом деле было три часа утра.
Большевистское правительство поселилось в Крем­ле еще в марте. Кремль, древняя неприступная кре­пость, остров, отделенный от города глубокими рвами, мутной речной водой, был надежней дворцов Петро­града. Кремлевский слесарь, мастер на все руки, упор­но пытался починить старинный часовой механизм, разбитый снарядом во время боев в ноябре 1917. Ку­ранты плохо слушались, вроде бы начинали идти, но опять вставали и никакие желали играть “Интерна­ционал” вместо “Коль славен наш Господь в Сионе”. Откашлявшись, как будто извинившись, они прохри­пели какую-то невнятную мелодию и затихли.
Новая власть хотела командовать не только людь­ми, но и временем. Полночь наступала ранним вече­ром, утро — глубокой ночью.
Почти перестали ходить трамваи. Фонари не горе­ли, темны были улицы, темны окна, лишь иногда дрожал за мутным немытым стеклом желтый огонек керо­синки. И если в каком-нибудь доме вспыхивало среди ночи электричество, это означало, что в квартирах идут обыски.
Парадный подъезд дома на Второй Тверской был заколочен. Жильцы пользовались черным ходом. По заплеванным шербатым ступеням волокли вверх сан­ки с гнилой картошкой. На площадках между этажа-яги ночевали какие-то личности в тряпье. Из квартир неслись звуки гармошки, визг, матерный рев, пьяный смех, похожий на собачий лай.
После суточного дежурства в госпитале Михаил Владимирович Свешников спал у себя в кабинете, на диване, одетый, в залатанных брюках и вязаной фу­файке. Ночь была теплая, но профессор мерз во сне, он сильно похудел и ослаб, у него сводило живот от го­лода. В последнее время ему перестали сниться сны. Он просто проваливался в глухую черноту. Это было не так уж плохо, ибо раньше каждую ночь снилась ушедшая, нормальная жизнь. Происходила коварная подмена, возникало искушение принять сон за ре­альность, а от реальности отмахнуться как от случай­ного ночного кошмара. Многие так и делали. То есть добровольно, целенаправленно, день за днем, ночь за ночью сводили себя с ума. Но не дай Бог. Следовало жить, работать, спасать, когда вокруг убивают, беречь двух своих детей, Таню и Андрюшу, маленького внука Мишу, старушку няню и ждать, что страшное время когда-нибудь кончится.
Михаил Владимирович работал рядовым хирургом все в том же лазарете, только теперь он носил имя не Святого Пантелиимона, а товарища Троцкого и был уже не военным госпиталем, а обычной городской больни­цей, подчиненной Комиссариату здравоохранения.
Сутки на ногах. Обходы, осмотры, консультации сложнейшая операция на сердце, которая длилась че­тыре с половиной часа и вроде бы прошла успешно. При острой нехватке лекарств, хирургических инструментов, опытных фельдшеров и сестер, в грязи и мер­зости спасенная жизнь казалась невозможным чудом, счастьем, хотя стоила совсем немного, всего лишь фунт ржаной муки. Красноармеец на базаре ткнул штыком в спину мальчишку-беспризорника. Десятилетний ребе­нок попытался стащить у него кулек с мукой. Давно уж никого не удивляла такая страшная дешевизна челове­ческой, детской жизни. Люди умирали сотнями тысяч по всей России.
Михаил Владимирович спал так крепко, что шум и крики за стеной не сразу его разбудили. Он проснулся, когда прозвучали выстрелы.
Светало. На пороге кабинета стояла Таня, держала на руках сонного хмурого Мишу.
Папа, доброе утро. Лежи, не вставай. Возь­ми Мишу. У тебя, кажется, было берлинское издание ”Психиатрии” Блюера. — Она закрыла дверь, повер­нула ключ в замке.
— Да. Посмотри в шкафу, где-то на нижних пол­ках.
— Контра! Генеральская рожа! Убью! — донесся вопль из коридора.
— Папа, чернил у тебя случайно не осталось? — спокойно спросила Таня. — Мои все кончились. Надо писать курсовую по клинической психиатрии, а не­чем.
— Пиши чернильным карандашом. Возьми там, на столе, в стакане.
За дверью опять грохнули выстрели. Мишенька вздрогнул, уткнулся лицом деду в грудь и тихо, жалоб­но заплакал.
— Буржуи! Ненавижу! Довольно попили народной крови! Вычеркиваю! Всех вас, белую кость, к стенке! Кончилось ваше время! Всех вычеркиваю!
— Что там происходит? — спросил Михаил Владимирович, прижимая к себе внука.
Как будто ты не понимаешь. Комиссар беснуется, — объяснила Таня.
Комиссара по фамилии Шевцов поселили в квар­тире Михаила Владимировича месяц назад, в порядке уплотнения. Он вместе с гражданской женой, которую звали товарищ Евгения, занял гостиную. Комиссар ходил в длинном кожаном пальто, в казачьих галифе василькового цвета, в лаковых остроносых сапогах. Его обритый череп имел странную, зауженную квер­ху форму. Щеки и нижняя часть лица были пухлыми, круглыми. Он щурил маленькие тусклые глазки, как будто целился в собеседника из револьвера. По буд­ням вел себя тихо. Рано утром отправлялся на службу. Возвращался поздно вечером, молча, мрачно слонял­ся по коридору в кальсонах и просаленной матросской тельняшке.
Товарищ Евгения, юная, елейно нежная блондинка, нигде не служила, вставала поздно, заводила граммо­фон, щеголяла в шелковых пеньюарах, отделанных перьями и пухом. Утром варила на примусе настоящий кофе. Пила из тонкой фарфоровой чашки, жеманно оттопырив мизинец. Долго сидела в кухне, качала голой ногой, курила ароматную папироску в длинном мундштуке, читала одну и ту же книжку, “Капризы страсти”, Г. Немиловой. Круглые голубые глаза, блес­тящие, словно покрытые свежей глазурью, ласково смотрели на Андрюшу, на Михаила Владимировича. Товарищ Евгения задумчиво улыбалась, трепетала подведенными веками, случайно оголяла небольшую грушевидную грудь и тут же с лукавой улыбкой при­крывала: “Ах, пардон”.
Андрюше было четырнадцать, Михаилу Владимировичу пятьдесят пять. Из представителей мужиком пола, проживающих в квартире, только десятимесяч­ный Миша не удостаивался внимания товарища Ев­гении.
Во второй книге романа "Источник счастья" продолжается история семьи профессора Свешникова и его открытия. В восемнадцатом году загадочный препарат хотят заполучить большевики. В наше время за ним охотятся адепты оккультного ордена искателей бессмертия. Для всех он остается тайной.