Сказки для Марты

Температура горения

— Ещё мгновение, и я взорвусь,— сказал чайник.— Уснули они, что ли? Я устал. Из меня пар валит.
— Я бы на вашем месте не волновалась,— ответила крышка кастрюли.— В крайнем случае слегка подгорите…
— Легко сказать: "подгорите",— взволновался чайник,— у этих людей нет сердца. Вышвырнут без выходного пособия!
Между нами говоря,— вмешалась лопаточка для помешивания,— это был бы не худший вариант. Подумайте сами: что вы теряете? В вашем-то возрасте…
Чайник обиженно засопел и подпрыгнул на месте. Негромкий звон прокатился по комнате. Мусорное ведёрко забубнило по-французски, совок шикнул, и ведёрко, запнувшись на полуслове, умолкло.
— Вода выкипела,— прошипел чайник.— Прощайте.
— Вы не исчезнете.— сказала плита.— но просто изменитесь. Возможно, даже не заметив этого. Возможно, вы останетесь самим собой, но изменится мир, или, вполне вероятно…
— Я горю. У меня плавится донышко. Горячо внутри. Я…
И чайник умолк.
— Так! — сказала тарелка, и повторила: так! так!
— Что с ним? Что с ним? — закричали чайные ложечки.— Он жив?
— Чайник! — сказала плита,— Отвечай. Это ты?
— Это я,— ответил сгоревший чайник.
— У тебя голос изменился.
Чайник засмеялся.
— Что с тобой? Тебе плохо?
— Эххххххх…
— Тебе хорошо? Чайник!
— Мне вос-хи-ти-тель-но!!! Мне так, как вам и не снилось! Уххххххххх…
Как же так? — обиженно прогудел дымоход.— Это называется сгореть? Ах, чтоб тебя!
— Можно потрогать? — взмолилась портьера, лизнула красный, раскалившийся бок и мгновенно вспыхнула.
Кухня занялась, за ней и весь дом.
— Ну вот! Наконец-то,— пробормотал огонь,— а то: чайник то, чайник это, вскипяти воды, принеси дров… ах, нет, дрова — это, кажется, из дру… впрочем, не важно, не важно, не важно…

Недоразумение

Жил-был банковский автомат. Деньги выдавал. Но это — смотря кому. Некоторым — не выдавал. Такая у него работа была — одним давать, другим — нет. И списочек — пофамильно. К нему и фотографии приложены, чтобы не ошибиться. Смотрит — ага, Иванов. Лысый? Лысый. Мордатый? Он. Сколько просит? Пять тысяч? Офуел Иванов. Не давать. Ну три!!! Две с половиной дайте! — стонет Иванов. Две с половиной дали.
Следующий.
Так — весь день, день за днём, каждый божий день — ни тебе перерыва, ни отпуска — день и ночь. Ночь и день. Люди думают: автомат, что ему? …
Однажды до того надоело, до того, понимаете, обрыдло, что решил: а ну, пошли вы все, кому хочу — даю, а не хочу — с места не двинусь, пусть хоть весь техперсонал в полном составе от перенапряжения сдохнет.
Сказано-сделано.
Люди удивляются, но терпят. Они ещё не понимают, что автомат — с приветом. Тот, кому деньги очень нужны — рад, если выдоит сверх положенного, а у кого их пруд-пруди — ну пожмёт плечами, ну матюгнётся, а и пойдёт искать другой автомат, посговорчивей. Их вон сколько — автоматов…
Месяц за месяцем, год за годом идут, и всё вроде замечательно, но вот однажды призадумался наш герой о том, что как-то бессистемно казёные ресурсы расфуфыривает. Тому — дал, этому — дал, а вон тому — не дал. А почему? А может, вон тому как раз надо было дать, и много больше, чем всем остальным? Людей много. Все разные. Как их делить? На кого и кого? На мужчин и женщин? Ещё чего! Какое мне, автомату, дело до их половых или, скажем, расовых отличий? На плохих и хороших? На симпатичных и не очень? На худых и толстых? На высоких и низеньких?
Кому давать?!!
Захандрил наш автомат, загрустил, и до того дошёл, что сам не заметил как перестал своевольничать. Кому скажут, тому и даёт. В списке числишься? На себя похож? Получи что причитается. А всё оттого, что не ясно, дал бы я тебе или нет, если бы знал почему.
Такие дела.
А мораль этой истории такова… то есть не мораль даже, а…
Ладно, чего уж там…
Автомат этот находится в городе Тель-Авиве на улице Алленби, дом номер 156. Если ровно в полночь каждого седьмого числа чётного месяца по еврейскому календарю подойти к нему вплотную, наклониться к дисплею, представиться, предъявить документ, громко и отчетливо изложить своё решение проблемы — как делить людей на тех кому давать и тех, кому не давать,— то, возможно…
…я конечно, ничего не гарантирую, я говорю — возможно что-то и произойдёт.
Никто не знает что именно.
Но какая разница, в конце-то концов? …

Palais De Mari

Вальс. Мортон кружит по комнате, сжимая в объятиях нимфу. Нимфы в комнате нет, но Мортон об этом не знает. Возможно, он об этом позабыл. Возможно, когда это начиналось (вальс!), он ещё помнил, что один-одинёшенек в комнате, но за четыре минуты и тридцать три секунды стремительного кружения мир существенно переменился. Запомни, Мортон: если ты вальсируешь в пустой комнате — четыре на три метра — в трусах и майке, с потухшей сигаретой в зубах, без очков (полуслепой), стало быть у тебя гости.
Стало быть, у тебя не просто "все дома", у тебя дома даже те, кого ты сегодня не ждал, о чьём существовании не догадывался всего каких-то N-адцать минут назад.
О нимфе: её не видно (что, вобщем-то неудивительно), зато а) хорошо слышно как шелестит платье, характерный шорох, я бы сказал — соблазнительный, совершенно верно — соблазнительный шорох и б) запах духов: этот запах ни с чем не спутаешь, так пахнут хорошие духи — не в магазине, и не так, будто нюхаешь их из флакона, этот запах уже прошёл все этапы алхимической трансформации, смешался с ароматом кожи (мельчайшие бисеринки пота), ткани, и в) дыхание — я чувствую её дыхание, не спрашивайте каково это — дыхание нимфы, но самое главное: г) её голос.
Мортон!
Да, моя радость? Я весь к твоим услугам. Ещё один круг, и ещё. И ещё…
Это могло бы длиться целую вечность, если бы не внезапное открытие: они танцуют без музыки. Что за удовольствие каждую четверть объявлять шёпотом: раз-два-три, раз-два-три… Так дело не пойдёт. Ты можешь пока посмотреть пластинки, налей себе что-нибудь выпить, я всё устрою… Будь здесь. Никуда не уходи. Я сейчас…
Мортон надевает очки и спешит в ванную комнату. Тут главное: протиснуться к раковине так, чтобы ненароком не увидеть себя в зеркале. Он не знает наверняка, но это вполне очевидно: стоит посмотреть на себя — небритого, с всклокоченными волосами, в майке, которая когда-то была белой, а теперь напоминает скатерть на столе забегаловки после хорошей ночной пьянки, итак — стоит посмотреть на себя, увидеть себя такого, и ты — покойник. Никаких больше танцев, шелестящее платье придётся отменить (возможно — навсегда), и — в душ. И — за работу. И — на лекцию шагом марш. Мортон, ты помнишь, что у тебя сегодня лекция в десять-ноль-ноль? …
Ни в коем случае. Он отворачивается, снимает очки, кладёт их на шкафчик для купальных принадлежностей (злорадно ухмыляясь: теперь даже если он увидит себя в зеркале, ничего не случится, без очков ты — всего лишь беспомощный силуэт, размытый, расплывчатый, тьфу на тебя) и смело двигается дальше. Он знает тут всё наощупь.
Перво-наперво — отворить кран. Важно чтобы вода не текла струйкой, а равномерно капала, хорошо бы положить в раковину что-нибудь металлическое. Капли будут падать, металл будет вибрировать. Ритм получится неравномерным, но нам и не нужен равномерный ритм. Нам нужен естественный ритм — как будто вода капает из крана. Она САМА капает, ей НРАВИТСЯ так капать. Она знает САМА как ей капать.
Ну вот, сделано.
Теперь — на кухню. Нужен холодильник. Не просто холодильник. Нужен холодильник марки "Хоннекер" 1974-го года выпуска, который плохо морозит, зато хорошо стучит, когда заводится мотор. Мотор периодически заводится. Невозможно заранее сказать когда это случится. В этом всё дело.
Вот, собственно, какой холодильник нам нужен. Вот этот. Чудо из чудес: нам нужен ровно такой холодильник, какой у нас уже есть. С 1974-го года, кстати говоря, у нас имеется этот замечательный холодильник. Поди поищи "Хоннекер" где-нибудь там, за пределами нашего ТЕПЕРЬ — ведь ни за что не найдёшь, а тут — всё под рукой, стоило выйти на кухню…
Клянусь, у нас будет музыка, лучшая из всех возможных. Потерпи, осталось совсем немного. Практически — ничего.
Вода капает. Я положил ей чайную ложку. Я перевернул чайную ложку. Она звенит — всякий раз когда капля падает и разбивается вдребезги о металлическую поверхность.
Чудесно, не правда ли?
Холодильник стучит. То стучит: д-д-д-д-д-д-д, то — не стучит.
Ложечка и холодильник — basso continuо. Как у Вермеера: фон говорит. Практически всё, что требовалось сказать, он уже говорит. Раньше, чем мы приготовимся слушать. Причём — сам. Никто его за язык не тянет.
Осталось найти третий ингредиент. Совершенно иной звук, протяжный. Флейта — грубо говоря.
Вот что-то такое, да… Гудки за окном. Автомобили. Вот такой. Вот этот.
Нужно открыть окно. Это всё.
Вуаля.
Мортон падает в кресло. Майка промокла насквозь, он тяжело дышит. Очки остались в ванной, пусть там и пребудут — по крайней мере — до скончания века. Век только начался. Сию минуту начался новый век — стоило ему отворить окно.
И пока вода капает, холодильник стучит/не стучит, автомобили гудят, век продолжается. Пока всё это происходит — мы живы. Мы тут.

Как лейтенант меня расстреливать водил

Я был из рук вон плохим солдатом. Просто ни в какие ворота. Мало того, умничал направо и налево (это в советской-то армии, при дикой дедовщине), короче говоря — вёл себя как молодой придурок, каковым, по всей видимости, и являлся. Со всей приличествующей ложной гордостью и детским тупоумием! "Дедушки" от моей наглости за головы хватались, били много и больно. Не помогало. Офицеры тоже не жаловали. Что ни проверка, рапорт: "на боевом дежурстве возмутительным образом читал Достоевского". Вот из-за Фёдор Михалча едва жизнью не поплатился. Замполит книжку очередной раз нашёл (я не очень-то прятал, честно говоря) и сжог у всех на глазах — чтоб неповадно было, а я ему по физиономии съездил, тоже — при всём честном народе. Гусар и фанфарон. Тут он взял меня под локоток, и повёл из бункера — расстреливать.
Поставил у стенки, пистолет достал, прицелился. В лоб. Молодой парнишка, лет двадцати. Товарищ лейтенант. "Ну что,— говорит,— приехали…" Руки трясутся. Нервы.
Я в ответ: "Ладно, меня уже однажды расстреливали, разом больше, разом меньше — без разницы". А сам думаю: "Что это я говорю? К чему?"
"Кто это тебя расстреливал?"
"А вот,— объясняю,— ты и расстреливал. Что, не помнишь? В Крыму…"
Тут вижу: мало того, что сам начинаю вспоминать, а и он тоже: лицо меняется, как у человека, который силится извлечь нечто из потайных архивов памяти и ему это вроде бы удаётся. Невероятной силы ощущение… довольно неприятное, впрочем. Как на столе хирурга.
"Ты что,— говорит,— охуел?" И пистолет опускает.
Так и не расстрелял.
На этот раз.
Для чего дедушке маленькая черная кнопка на затылке? Зачем слоновому ангелу два хобота? Способен ли нос, завернутый в платок, вывести полк из окружения? Отчего ветшает Вселенная? Где хоронят святых ишаков? Что делать со спятившим банкоматом? Почему во чреве китовом так зябко? Подобает ли правоверному мусульманину носить имя "Фредерик"? Где живут катайцы? И, наконец, кто такой Бог? Ни на один из этих вопросов вы не найдёте ответа на страницах этой удивительной книги, где голова Медузы-Горгоны используется в качестве охранного устройства, Иосиф Бродский бреется тупым лезвием, Маугли преподает в Кембридже, Сократ изучает яды, а Моцарт воскрешает котов.