Отель "Раффлз"

ТОСИМИТИ КАРИЯ

Первый раз я встретил эту актрису в Нью-Йорке в 1986 году. В конце марта, как мне кажется…
Я был тогда в отпуске и приехал на пару месяцев на восточное побережье по приглашению Клауса Катцерманна, работавшего в ЮПИ.
Мы с Клаусом познакомились лет двадцать тому назад, еще будучи военными фотокорреспондентами. Он был спецкором ЮПИ, а я всего лишь безвестным фотографом, пытавшимся продавать свои негативы. Однако это не мешало нам то и дело встречаться в сайгонских барах, а потом разъезжать в одной машине по авеню Тудук и по автомобильному мосту, где проходила линия обороны в январе 1968-го и во время второго наступления, в мае.
Говорят, дружба между мужчинами, которые вместе рискуют жизнью, куда крепче обычной дружбы — возможно, из-за того, что оба пережили одни и те же невзгоды, однако, на мой взгляд, здесь не все так просто.
Ну, например, стоит мне встретить в каком-нибудь баре на Гиндза фотографа или журналиста, которые побывали во Вьетнаме, как тут же от радости и воспоминаний мне сносит крышу. Но скоро темы для разговора иссякают. Нет, не то чтобы нам нечего сказать друг другу но вся эта обстановка — Токио, Гиндза—лишает наши военные истории какого-либо правдоподобия, и мне становится невыносимо скучно.
Я всегда чувствовал себя немного закомплексованным и полагал, что именно в этом и кроется причина моей тоски. Но как-то раз (помню, это было начало восьмидесятых, ибо тогда я занимался тем, что фотографировал всяких знаменитостей) я повстречал некоего С., всемирно известного военного корреспондента, и тот сказал мне, что и с ним происходит то же самое. И я понял, что это случается с каждым из нас. — ...Ты понимаешь, когда я разговариваю с тобой… с тобой или с Т., ну, ты знаешь, из "Никкеи", или с Ю., что с телевидения... нам надо рассказать друг другу кучу всего... нет, не кучу... ну, по сравнению с моей теперешней жизнью, у меня такое впечатление, будто бы у нас целые горы воспоминаний, о которых необходимо поведать друг другу... а потом, когда я встречаюсь со своими старыми товарищами... ну, там, выпить, конечно, и поболтать... и сначала все идет как надо, а потом я вдруг чувствую, что внезапно трезвею, и такая тяжесть наваливается, тяжесть... Вот на что это похоже.
Я испытываю неприятное ощущение тяжести, стоит только кому-нибудь начать: "А вот помнишь всеобщее наступление?" или: "А помнишь ту девчонку, владеющую приемами там куан?", "Знаешь, это пайковое питание..." Не погрешу против истины, если добавлю, что в памяти моей сразу же всплывают все эти Хюэ, Дананг, Кантхо, Тханьхоа, Бьенхоа, Митхо; я запомнил эти города вплоть до мельчайших подробностей, и все же иногда мне случается усомниться: а действительно ли я бывал в тех местах? И если я и соберусь снова в Камбоджу или куда-нибудь еще, то лишь для того, чтобы развеять эти странные сомнения и убедиться — ах да, конечно же, я был здесь!
Во Вьетнаме я знал Кэйити Савада, лауреата Пулитцеровской премии, Тайдзо Итинодзэ, недолгая жизнь которого уже стала сюжетом для фильма, пробивного Кэйдзабуро Симамото и еще тьму других фотографов и журналистов.
Я отработал там почти три с половиной года, но иногда мне удавалось свалить в Сингапур или в Гонконг, а во время первых парижских переговоров я вернулся в Японию, убежденный в скором окончании войны. И тем не менее я был одним из последних, кто покинул Вьетнам, в отличие от моих коллег, что бросились в Камбоджу, когда там началась заварушка.
Я, конечно, не имею в виду тех, о ком только что упомянул; многие журналисты и фотографы, приехав во Вьетнам искать неизвестно чего, с виду были спокойные, однако прямо-таки кипели внутри. Мне всегда казалось, что я единственный, кто не похож на них. Нет, разумеется, я ходил на передовую, чтобы затем продать мои снимки, но, как мне представляется, это чувство непохожести в большей степени было обусловлено моим буржуазным происхождением: мои родители были богатыми экспортерами из Йокосуки.
Мне немного стыдно признаваться в этом— ведь я ушел из дома именно из-за несогласия с образом жизни моих родителей, — но они неоднократно переводили на мое имя деньги из гонконгских банков.
Мне говорили: мол, незачем так терзаться, ты такой же военный корреспондент, как и мы... но все же только во Вьетнаме мне суждено было познать свой предел.
"Предел"... я не люблю этого слова, однако познание его является необходимым условием для того, чтобы стать взрослым; это обязательная составляющая процесса роста. До Вьетнама у меня не было такой возможности. Когда я родился, моим родителям было уже за сорок, а коль скоро я оказался единственным сыном, то рос в атмосфере любви и на меня возлагались большие надежды. На поле битвы невозможно скрыться от чего бы то ни было. Именно там я впервые встретился лицом к лицу со своими страхами. Вернувшись домой, я сразу же открыл небольшую фирму. Один мой старый друг, окончивший Массачусетсский технологический институт, искал себе партнера, так как не обладал достаточным капиталом. Идея заключалась в применении интересной технологии нанесения магнитных дорожек на кредитные карты, а поскольку в то время кредитки входили в моду, наша маленькая компания из четырех сотрудников приносила в год более миллиарда иен. А ведь термина "венчурный бизнес" в ту эпоху еще не существовало!
Четыре года спустя я основал инвестиционную компанию по внедрению и продаже новых технологий. Большая часть банков еще не интересовалась ни инновациями, ни материалами, конкуренции почти не было, и благодаря опыту, приобретенному в предыдущей фирме, мои доходы неуклонно росли.
Наверное, своим успехом я обязан Вьетнаму. Однажды на американской базе в Бонг-Сон я увидел радар, который, несмотря на свои небольшие размеры, мог прощупывать площадь от Ханоя до Пекина. Я был потрясен такой технической мощью.
— ...Этим парням (имелись в виду вьетконговцы) палец в рот не клади. Так что нам остается только положиться на науку, — заметил генерал, сидевший перед инфракрасным индикатором.
Как бы то ни было, боевой дух вьетконговцев в конце концов оказался сильнее "науки" американцев, но именно на фронте я всерьез заинтересовался новыми материалами и технологиями.
Когда моя фирма достаточно раскрутилась, я женился на самой обычной девушке с большими глазами, которая была на три года моложе, училась в Лондоне и играла на виолончели.
— Эй, у тебя есть шанс, — говорили мне солдаты, отправлявшиеся в отпуск в Японию. — Японки самые красивые и милые девушки в мире. Ты должен быть счастлив, что родился в таком цветнике.
Их представления о японках ограничивались официантками и массажистками из турецких бань. Иногда моя жена играла на виолончели, раздевшись донага, и я спрашивал себя, что бы сказали те солдаты из вьетнамских болот, если бы ее увидели. Потом у меня родился сын. Как-то, фотографируя его, я вдруг почувствовал, что в моей душе произошел какой-то странный сдвиг. Первый раз я ощутил это в тот день, когда ребенку исполнился год. Мы делали барбекю в саду нашего дома в Аояма; была приглашена куча народу, включая родителей жены. Она уже собиралась уложить малыша в кроватку, которую мы купили в антикварном магазине Мотомати. Охваченный внезапным порывом, я бросился к выдвижному ящику, достал свою тридцатипятимиллиметровую "Лейку" и направил на сына объектив. И в этот момент я ощутил запах пороха. Не знаю, может быть, этот запах исходил от фотоаппарата или же я ощутил его инстинктивно...
Той же ночью, впервые за много лет, я увидел во сне Вьетнам. Это был один из тех кошмаров, от которых вскакиваешь с кровати в холодном поту. С того самого дня я чувствовали что внутри меня образовалась какая-то полость. Такая дыра не могла появиться в один момент. Что-то разъедало изнутри мое тело, как капли воды мало-помалу точат камень. Это открытие привело меня на грань разрыва с реальностью. Стоило мне осознать это, как память моя стала извлекать на свет картины, о которых я старался не думать. Но тщетно я пытался избавиться от них; они всплывали снова и снова. Такое могло случиться со мной даже во время деловых переговоров — и между мною и моим собеседником сразу же возникала невидимая стена.
Я сказал себе, что это всего лишь легкий невроз.
Потом поговорил об этом с женой, и та посоветовала мне снова заняться фотографией. "И не только ради того, чтобы снимать нашего сына, нет, профессионально, ради заработка", — добавила она.
Я передал дела одному из своих подчиненных, которому полностью доверял, и начал делать фоторепортажи для небольшого журнальчика. Вскоре меня сделали ответственным в одном общественном издании, и тогда заказы буквально посыпались. Но если мне и удалось найти такую работу в те времена, когда предложение превышало спрос и даже бытовала такая поговорка: "Брось камень, и обязательно попадешь в фотокорреспондента", то только потому, что я не испытывал недостатка в деньгах. Где бы я ни появлялся—в издательстве ли, или же в редакции журнала, — на мне всегда был лучший костюм, и приезжал я всегда на самой дорогой машине. К деньгам я относился спокойно. Япония переживала послевоенный период; мне было достаточно приехать на "феррари" или "бентли", в новом, с иголочки костюме из лучшей ткани и сказать: "Я провел три года на передовой во Вьетнаме", а потом добавить: "Дело не в деньгах, а в самой работе" — это действовало безотказно.
В конце концов я стал снимать знаменитостей: актрис, финансовых тузов, писателей, автогонщиков — словом, представителей высшего света. При этом я использовал тот же метод, что и во время войны. Он был хорош тем, что выгодно оттенял общественное положение и звание фотографируемого, чем сразу привлекал значительную часть клиентов. Те, кто смог оценить по достоинству мою технику, стали обращаться именно ко мне, когда им нужно было сделать фотопортрет для какого-нибудь издания. Кроме того, они знакомили меня с другими знаменитостями—таким образом я сделал себе имя в этой профессии.
Помню, как жена однажды заметила: —Ты прямо как Гоген. Кажется, в то время наш сын уже ходил в первый класс.
— Ведь не так уж часто случается, что люди бросают свою работу, чтобы заняться фотографией, да? Вот и Гоген тоже оставил профессию биржевого маклера, чтобы стать художником.
— Но я с самого детства хотел стать фотографом, — возразил я. — И я вовсе не думал, что стану заниматься тем, что делаю сейчас.
Мне хотелось фиксировать на пленку события исторического масштаба.
— Но тебя очень ценят как портретиста, разве нет? Тебе что, не нравится твое занятие?
— Я не говорю, что оно мне не нравится. Если бы оно мне не нравилось, я бы этим не занимался.
— А что с тобой происходит, когда ты делаешь эти снимки?
— Ничего особенного.
— Это заставляет тебя вспоминать прошлое?
— Что, когда я смотрю в объектив?
— Да. Те, кого ты фотографируешь, — люди, добившиеся успеха, правда? А во Вьетнаме все было совсем иначе.
— В общем, да, я часто вспоминаю те времена.
— Трупы и все такое?
— Гм...
— То, что ты видел во Вьетнаме, и все эти знаменитости — все это не имеет между собой ничего общего.
— Я пытаюсь фотографировать в той же манере.
Мы долго так разговаривали, и я подумал про себя: мне приятно говорить с этой женщиной о таких важных вещах. Под конец она сказала, смеясь: "Когда я училась в Европе, я побывала во многих музеях, но больше всего мне понравились картины Гогена". Благодаря тому, что я посвятил часть своей жизни фотографии, мой разлад с действительностью несколько уменьшился, но все же не исчез окончательно. Я свыкся с бездной внутри себя, я познал истинную природу ее.
".. .Когда я увидел твою фамилию под снимком, запечатлевшим встречу экономистов в редакции токийского экономического журнала, то не поверил своим глазам. Ты еще не бросил свое занятие? Если будет время, приезжай ко мне в Нью-Йорк. Я купил бы у тебя негативы..."
Получив письмо Клауса, я тотчас же принял его приглашение, тем более что хотел поговорить с ним об этой самой "бездне".

Главный герой произведения - отель "Раффлз", символ прошлого, которое больше никогда не вернется. На фоне этой центральной фигуры и разворачиваются, переплетаясь, настоящие и воображаемые события. Обманувшийся в своих надеждах фотограф Кария и молодой искатель приключений Такэо встречают в Сингапуре Моэко - хрупкую и эксцентричную актрису. Герои один за другим выходят на сцену и рассказывают о себе. Их истории перекликаются, возвращаются к своему началу, и мало-помалу перед читателем предстают картины душевных борений и терзаний, что сопровождают отношения двух человек, заблудившихся в лабиринте собственного одиночества. Это мог бы быть роман о любви и разочаровании, но автор умышленно перетасовывает карты и превращает его в головоломку, которую предлагается разгадать.