Анжелика. Маркиза Ангелов. Том 1

Однажды в дождливый день Анжелика, глядя в окно, с изумлением увидела, как, трясясь на ухабах, на топкую дорогу, ведущую к подъемному мосту, выехала кавалькада всадников и карет. Перед повозками и телегой, забитыми багажом, горничными и слугами, ехали лакеи в ливреях с желтой оторочкой. Форейторы уже соскочили на землю, готовясь завести упряжку в узкие ворота. Лакеи слезли с запяток первой кареты и распахнули лакированные дверцы, украшенные красно-золотыми гербами.
Анжелика слетела вниз по лестнице башни и, выбежав на крыльцо, увидела разряженного сеньора, увязшего в навозе, и его шляпу с плюмажем, валявшуюся на земле. На спину слуги, допустившего подобную оплошность, сыпались удары и потоки брани.
Перепрыгивая на носках своих элегантных сапог с камешка на камешек, сеньор в конце концов добрался до безопасной прихожей, откуда на него глазели Анжелика и ее маленькие братья и сестры.
Вслед за ним появился подросток лет пятнадцати, одетый с такой же роскошью.
— Святой Дени! Куда запропастился мой кузен? — воскликнул вновь прибывший, окинув окружающих возмущенным взглядом.
Но, заметив Анжелику, он вскричал:
— Святой Иларий! Да это просто вылитая кузина де Сансе, точно такая же, как была во время своей свадьбы в Пуатье. Давай-ка, малышка, твой старый дядюшка обнимет тебя.
Он поднял ее на руки и от души расцеловал. Вернувшись на землю, Анжелика дважды чихнула, — так силен был аромат духов, пропитавших одежду сеньора.
Она вытерла кончик носа рукавом и мельком подумала, что Пюльшери отчитала бы ее за это, но, не зная стыда и смущения, и не подумала покраснеть. Вежливо улыбнувшись, Анжелика сделала реверанс перед гостем, в котором уже признала маркиза дю Плесси-Бельер. Затем подошла поближе, собираясь поцеловать юного кузена Филиппа.
Но тот отпрянул назад и бросил на маркиза испуганный взгляд.
— Отец, мне обязательно целовать эту... хм... эту юную особу?
> — Конечно да, молокосос, пользуйся случаем, пока не поздно! — воскликнул знатный гость со смехом.
Юноша осторожно коснулся губами круглых щечек Анжелики, затем вытащил из кармана камзола вышитый платок, благоухающий духами, и помахал им перед лицом, словно отгоняя мух.
Прибежал барон Арман, испачканный грязью по пояс.
—Маркиз, какая неожиданность! Почему вы не послали ко мне гонца, чтобы предупредить о своем визите?
— По правде говоря, дорогой кузен, я собирался направиться прямиком в мое владение Плесси, но поездка не обошлась без неприятностей: возле Нешо у нас сломалась ось. Куча времени потеряна, скоро ночь и мы замерзли. Проезжая мимо вашей усадьбы, я решился попросить у вас гостеприимства без лишних сантиментов. Слуги готовы отнести наши постели и гардеробы в комнаты, которые вы им укажете. А мы сможем без промедления приступить к беседе. Филипп, поприветствуйте вашего кузена де Сансе и его прелестных наследников.
Повинуясь отцу, красивый подросток покорно вышел вперед и низко склонил светловолосую голову несколько преувеличенным жестом, учитывая то, что поклон предназначался такой деревенщине. Затем он послушно расцеловал грязные круглые щечки всех своих маленьких кузенов и кузин. После чего вновь вытащил кружевной платок и понюхал его, сохраняя на лице высокомерную мину.
— Мой сын — настоящий придворный кривляка и не имеет представления о сельской жизни, — заявил маркиз. — Единственное, на что он годен — это бренчать на гитаре. Я устроил его пажом при дворе монсеньора Мазарини, но боюсь, он может научиться там любви по-итальянски. Вам не кажется, что мой сын и без того похож на девушку? Вы ведь знаете, что такое любовь по-итальянски?
— Нет, — наивно ответил барон.
— Я как-нибудь объясню вам, когда мы будем подальше от этих невинных ушей. Но мы скоро умрем от холода на вашем крыльце. Когда же я, наконец, смогу поприветствовать мою прелестную кузину?
Арман де Сансе ответил, что дамы при виде экипажей скорее всего бросились в свои комнаты, чтобы переодеться, но его отец, старый барон, будет рад поздороваться с гостем...
Анжелика отметила, с каким презрением юный кузен оглядывал темную обшарпанную гостиную. Голубые глаза Филиппа дю Плесси были светлыми, словно сталь, и такими же холодными. Его взгляд мельком коснулся потрепанных гобеленов, скудного огня в камине, старого дедушки с его вышедшим из моды гофрированным воротником и остановился на дверях. Светлые брови подростка взлетели вверх, а на губах появилась насмешливая ухмылка.
Мадам де Сансе вошла в сопровождении Ортанс и двух тетушек. Конечно, они надели свои лучшие платья, но даже они показались забавными этому подростку, который прыснул от смеха в свой платок.
Анжелика не могла оторвать от него глаз, мучаясь от желания расцарапать ногтями его лицо. Разве сам он не был смешон со всеми своими кружевами, лентами, свисающими с плеч, и рукавами с разрезами от подмышек до самых запястий, через которые виднелось нижнее белье?
Его менее высокомерный отец поклонился дамам, подметая плитки красивым кудрявым пером своей шляпы.
— Дорогая кузина, простите меня за скромный наряд. Мне хотелось немедленно предстать перед вами, чтобы просить приюта на эту ночь. Со мной мой сын, шевалье Филипп. Он вырос с тех пор, как вы видели его в последний раз, но стал за это время совершенно невыносимым. Я собираюсь купить ему должность полковника, — армейский дух и дух сражений должны пойти ему впрок. Нынешние придворные пажи не представляют себе, что такое дисциплина.
Внезапно маркиз отступил на несколько шагов, всплеснул руками в радостном удивлении, и — в первый и, наверное, в последний раз — дети увидели, как кто-то смотрит на их мать с восхищением.
Именно так маркиз смотрел на баронессу де Сансе.
— Дорогая кузина, я так рад видеть у вас столь неповторимый редкий цвет глаз, цвет морской волны. Ну конечно! Люзиньян, где фея Мелюзина, прародительница королей, правивших Кипром[1] и Иерусалимом[2], став женой Раймона де Фореза из Пуату, первого сеньора Люзиньяна, воздвигла один из красивейших своих замков, совсем недалеко отсюда. Я припоминаю, что в вашем семействе Меерье хвастались родством со славнейшей и древнейшей династией, берущий свое начало от нашей знаменитой феи...
Повернувшись, он взглянул на Анжелику:
— И как я вижу, вы подарили этот неповторимый цвет одной из ваших дочерей?
— Только более яркий, освещенный сиянием ее юности, — ответила баронесса, которая была умной женщиной и не забыла светского воспитания, научившего ее не разевать рот от удивления перед любым, даже самым нелепым заявлением.
Но все-таки немного краски появилось на ее бледном лице.
— Дорогая кузина, вы слишком скромны.
— Дорогой кузен, вы как всегда слишком любезны.
— Отец... отец... — вмешался юный Филипп, заикаясь от изумления, вызванного только что услышанными словами. — Вы... вы хотите сказать, что эти... господа берут свой род от... от феи?
— Ну да! И ты должен быть польщен знакомством с ними. Давным-давно Мелюзина стала женой Раймондена де Фореза и основала не только династию Люзиньян, но и Люксембургскую и Богемскую династии...
Филипп вытаращил свои голубые глаза.
— Но это... это смешно...
— Не надо так пыжиться, мальчик мой. Родись ты в этой провинции, был бы верно не таким глупцом. Твоя мать совершила ошибку, вскормив тебя парижским молоком. В Париже способны вырастить лишь безмозглых бунтовщиков, как та чернь, что поднялась на баррикады, чтобы защитить...
— Баррикады! — воскликнули все хором.
— Ну да! Я объясню вам, как это делается. Вы собираете вместе все пустые бочки, что смогли найти, насыпаете в них землю и навоз, связываете их цепями и ставите поперек улицы. Вот баррикады и готовы... Теперь все дороги в столицу перекрыты... а парижане сами себе хозяева и слуги.
В зале повисло молчание. Никто точно не знал, хороша ли эта новость или плоха. Всегда радушная и внимательная к гостям, тетушка Пюльшери предложила:
— Не хотели бы вы чего-нибудь? Пикета[3] или простокваши? Вы ведь приехали издалека.
— Благодарю. Мы охотно отведали бы капельку вина, разбавленного холодной водой.
— Вина у нас больше нет, — ответил барон Арман, — но я собирался послать слугу попросить немного у кюре.
Тем временем маркиз уселся и, поигрывая своей тростью из эбенового дерева, украшенной розовым атласным бантом, рассказал, что прибыл он прямо из Сен-Жермена, сообщил, что дороги похожи на выгребные ямы, и вновь принялся извиняться за свой скромный вид.
"Как же тогда выглядит их парадный наряд?" — подумала Анжелика.
Дедушка, недовольный бесконечной болтовней об одежде, коснулся тростью отворотов сапог гостя.
— Если верить кружевам на ваших сапогах и вашему воротнику, эдикт 1633 года, которым мессир кардинал Ришельё запретил всяческие финтифлюшки, уже совершенно забыт.
— Боюсь, что он забыт не до конца! — вздохнул маркиз. — Королева-мать живет в строгости и нищете. Мы вынуждены буквально доводить себя до разорения, пытаясь придать немного блеска этому аскетичному двору. Кардинал Мазарини любит роскошь, но он носит мантию. На каждом пальце у него по алмазу, но из-за нескольких лент на камзолах у принцев он готов метать громы и молнии, как и его предшественник. Эти кружева на отворотах...
Он скрестил ноги перед собой и стал рассматривать их с тем же вниманием, с которым барон Арман изучал своих мулов.— Я думаю, эта мода на кружева скоро закончится, — заявил он. — Некоторые молодые щеголи носят сапоги с такими широкими отворотами, что они похожи на абажуры, и чтобы не помять кружева, им приходится ходить, расставив ноги, как больным срамной болезнью... Когда мода становится неудобной, она исчезает сама по себе... А что вы думаете об этом, моя дорогая кузина? — спросил он, обращаясь к Ортанс.
Такого смелого и прямого ответа никто не ожидал от этой худой стрекозы.
— Дорогой кузен, мне кажется, что с модой не спорят, она всегда права. И я не могу не заметить, что никогда в жизни не видела таких сапог, как у вас. Вы, несомненно, самый модный из моих родных.
— Я рад, мадемуазель, что жизнь в столь отдаленной провинции не помешала вам стать остроумной и галантной, и пусть вы меня считаете современным, знайте, что девушки в мое время не решались первыми делать комплименты мужчине. Но нынешняя молодежь совсем другая... и это отнюдь не кажется возмутительным. Скажите, как вас зовут?
— Ортанс.
— Ортанс, вы обязательно должны поехать в Париж и посетить салоны, где собираются ученые женщины и жеманницы. Филипп, сын мой, можешь мне не верить, но, вполне возможно, ты столкнешься с серьезной конкуренцией во время пребывания в наших славных землях Пуату.
— Клянусь шпагой Беарнца![4] — воскликнул старый барон. — Я неплохо понимаю латынь, немного знаю английский, могу не без труда говорить на немецком и хорошо изучил родной французский, но должен признать, маркиз, что абсолютно ничего не могу понять из того, о чем вы болтаете с моими дамами.
— Дамы все поняли и это главное в галантной болтовне! — весело воскликнул дворянин. — А моя обувь? Что вы о ней думаете?
— Почему носы такие длинные и квадратные? — спросила Мадлон.
— Почему? Никто не может сказать точно почему, моя маленькая кузина, но таков последний крик моды. И эта мода весьма полезна! Недавно мессир де Рошфор воспользовался тем, что принц Конде увлекся разговором, и всадил гвозди в носки его туфель. Когда мессир принц собрался уходить, оказалось, что он прибит к полу. Представьте, будь носки немного короче, его ноги были бы пробиты.
— Я думал, обувь создана не для того, чтобы доставлять удовольствие каждому, кому вздумается вбивать гвозди в ноги соседям, — пробормотал дедушка. — Это глупо.
— Знаете ли вы, что король в Сен-Жермене? — спросил маркиз.
— Нет, — сказал Арман де Сансе. — А что в этом необычного?
— Но, дорогой мой, он там из-за Фронды.
Разглагольствования маркиза нравились женщинами и детям, но бедные дворяне, привыкшие к неторопливой речи крестьян, спрашивали себя, не решил ли их велеречивый родственник по своему обыкновению посмеяться над ними.
— Фронда?[5] Рогатка? Но это же детская игрушка.
— Детская игрушка! Вы, верно, шутите, дорогой кузен. При дворе мы зовем Фрондой мятеж Парижского парламента против короля. Слыханное ли дело! Уже несколько месяцев как эти господа в профессорских шапочках бранятся с королевой-матерью и итальянским кардиналом... Они не могут прийти к согласию даже в вопросе налогов, в которых ничего не смыслят, но мнят себя защитниками народа. Одна нападка за другой, и вот уже регентша начинает терять самообладание.
Вы хотя бы что-нибудь слышали о волнениях в прошлом августе?
— Немного.
— Страсти разгорелись из-за ареста Брусселя, советника парламента. Регентша приказала его задержать утром, и он тогда как раз принял слабительное. Когда крики служанки расшевелили чернь, Комминже, командир гвардейцев, не стал ждать, когда арестованный оденется, и потащил его в карету прямо в халате. Не без труда, но ему все же удалось выполнить поручение королевы. Он говорил мне после, что эта конная прогулка сквозь разъяренную толпу была весьма занимательна, словно речь шла о похищении прелестной девицы, а не хнычущего старика, который даже не мог понять, что происходит.
Как бы то ни было, чернь, обманутая в своих ожиданиях, принялась строить баррикады. Вот какая эта так называемая игра, в которую играет парижский народ, чтобы потешить свой гнев.
— А королева и маленький король? — с беспокойством спросила тетушка Пюльшери, которая принимала все близко к сердцу.
— Как вам сказать? Вначале она весьма высокомерно встретила этих господ из парламента, а затем уступила. Потом они ссорились и заключали мир множество раз. Поверьте мне, Париж в последние месяцы напоминает колдовской котел, в котором кипят человеческие страсти. Париж — славный город, но он скрывает в своих недрах столько нищих и бандитов, что избавиться от них можно, разве что спалив всю эту заразу.
Я не говорю о памфлетистах и грязных поэтах, перья которых разят словно пчелиные жала. Париж наводнен пасквилями, повторяющими в стихах и в прозе: "Долой Мазарини! Долой Мазарини!" За это мы зовем их мазаринадами.
Королева находит их даже в своей постели, и ничто более не способствует бессоннице и не портит цвет лица, как эти, невинные на первый взгляд, листочки бумаги.
Короче, разразилась драма. Этих господ из парламента давно мучили подозрения; они все время опасались, что королева тайно увезет маленького короля из Парижа, и трижды являлись под вечер с целым войском, чтобы попросить разрешения посмотреть, как спит прелестный ребенок, а на самом деле убедиться, что он никуда не исчез. Но испанка и итальянец хитры. В день Богоявления все при дворе пили, весело пировали и, ни о чем не подозревая, угощались традиционным пирогом. А посреди ночи, как только я вместе с друзьями собрался прогуляться по тавернам, мне пришел приказ собрать людей и экипажи и доставить их к одним из парижских ворот. Оттуда я отправился в Сен-Жермен, где обнаружил королеву и ее двух сыновей, их фрейлин и пажей и весь высший свет, расположившийся на соломе в старом замке, продуваемом всеми ветрами. Там был даже Мазарини.
После этого принц Конде возглавил королевскую армию и взял Париж в осаду. Парламент продолжил восстание в столице, но его положение пошатнулось. Парижский коадъютор, принц Гонди, мечтающий занять место Мазарини, тоже присоединился к бунтовщикам. А я последовал за принцем Конде.
— Да уж, хорошие дела творятся на свете, — вздохнул старый барон. — Ни разу во время правления Генриха IV мир не видел подобных беспорядков. Парламентарии, принцы, затевающие бунты против короля Франции, все это влияние идей, что доносятся до нас с той стороны Ла-Манша. Говорят, что бунт английского парламента против короля дошел до того, что они осмелились заключить его в тюрьму?
— И даже уложить его голову на плаху. Его Величество Карл I был казнен в Лондоне в прошлом месяце[6].
— Какой ужас! — ошеломленно воскликнули все вокруг.
— Как вы можете себе представить, это новость не обрадовала никого при дворе, куда к тому же явилась заплаканная вдова английского короля со своими двумя детьми. После этого было решено оставаться жестокими и непримиримыми к взбунтовавшемуся Парижу. Поэтому меня послали помогать маркизу де Сен-Мору поднимать армии в Пуату. Я был бы удивлен, если на моих землях и на ваших, дорогой кузен, я не смогу завербовать по крайней мере полк, которым бы смог командовать мой сын. Итак, посылайте всех лодырей и бездарей к моим помощникам, барон. Мы сделаем из них драгунов.
— Значит, вновь говорят о войне? — медленно сказал барон Арман. — А ведь казалось, что скоро все пойдет на лад. Разве осенью не был подписал Вестфальский мир, закрепивший поражение Австрии и всей Германской империи? Мы думали, что сможем немного перевести дух. И это все при том, что нашим краям не на что жаловаться, если вспомнить о деревнях Пикардии и Фландрии, вот уже тридцать лет занятых испанцами...
— Люди уже привыкли к этому, — с легкостью ответил маркиз. — Дорогой мой, война — необходимое зло, и требовать мира — почти ересь, если Бог не желает его для нас, бедных грешников. Просто надо всегда быть среди тех, кто воюет, а не среди тех, с кем воюют... Что касается меня, я всегда выбираю первое, благо мое положение дает мне на это право. Единственная неприятность во всем этом, что моя жена заняла в Париже... да, другую сторону, сторону парламента. Впрочем, я не думаю, что она найдет себе любовника среди этих важных ученых мужей, у них слишком мало лоска. Но вы же знаете, что дамы обожают интриги, и Фронда их просто очаровала. Они объединились вокруг дочери Гастона Орлеанского, брата короля Людовика XIII. Они носят голубые шарфы через плечо и даже маленькие шпаги в кружевных портупеях. Все это очень красиво, но я не могу не беспокоиться за маркизу...
— Она может попасть в какую-нибудь нехорошую историю, — простонала Пюльшери.
— Нет. Она, конечно, взбалмошна, но осторожна. Меня мучит другое, а если что дурное и случится, пострадавшим буду я. Вы меня понимаете? Такая разлука гибельна для супруга, который не любит ни с кем делиться. Что до меня, то...
Он остановился, неистово закашлявшись из-за того, что конюх, только что возведенный в должность камердинера, бросил в камин, пытаясь оживить огонь, огромную влажную охапку соломы. В клубах дыма, который повалил из камина, несколько минут слышались одни лишь приступы кашля.
— Милостивый боже! Дорогой кузен, — воскликнул маркиз, когда смог наконец отдышаться, — я понимаю ваше желание вздохнуть свободно. Ваш полоумный слуга заслуживает розг.
Он все превращал в шутку, и Анжелика находила его милым, несмотря на высокомерие. Разговоры увлекали ее. Казалось, что старый замок, только что стоявший в оцепенении, проснулся и открыл свои тяжелые двери навстречу новому миру, полному жизни. И к тому же дядя верил, что ее семья ведет свой род от феи Мелюзины, и когда он говорил о Раймоне де Форезе, забывчивом супруге этой феи, то называл его фамильярно Раймонден, как позволяли себе только уроженцы Пуату.
Но зато его сын все сильнее хмурил брови. Он сидел на стуле словно одеревенев, со своими светлыми кудрями, красиво лежащими на кружевном воротнике, и бросал полные ужаса взгляды на Жослена и Гонтрана, которые, прекрасно осознавая, какое впечатление производят, ковыряли пальцами в носу и почесывали голову, чтобы еще больше походить на оборванцев. Их проделки расстраивали Анжелику и вызывали в ней чувство, похожее на тошноту. Впрочем, она уже некоторое время чувствовала себя нехорошо, мучаясь от болей в животе, и Пюльшери запретила ей есть любимую сырую морковь. Но в этот вечер, несмотря на многочисленные волнения и забавы, которые принесли нежданные гости, она, казалось, была готова вот-вот заболеть. Каждый раз при взгляде на кузена Филиппа дю Плесси у нее сжималось горло, и она не знала, было ли это отвращение или восхищение. Никогда раньше она не видела такого красивого мальчика.
Волосы, шелковая бахрома которых обрамляла лоб, сверкали золотом, и рядом с ними ее собственные кудри казались темными. Черты его лица были совершенны. Костюм из тонкого серого сукна, с кружевами и голубыми лентами очень шел к розовой коже. Его можно было бы принять за девушку, если бы не жестокий взгляд, в котором не было ничего женского.
— На чем я остановился? — продолжил маркиз, в то время как пелена дыма продолжала медленно рассеиваться. — Ах да, я говорил обо всех этих безумных личностях, которые вовлекли мою жену в Фронду... герцогиня де Монтбазон, герцогиня де Шеврёз, мадам де Буйон, принцесса Конде, жена принца Людовика II, и его сестра герцогиня де Лонгвиль... На самом деле причиной всех бед был принц де Марсийяк...
— Губернатор Пуату?
— Да он был губернатором, но это в прошлом... Принц де Марсийяк и герцог де Ларошфуко решили...
— Позвольте-ка! — прервал его педантичный дедушка. — Герцог де Ларошфуко! Он еще не герцог. Его отец, мой ровесник, все еще на этом свете, насколько мне известно.
— Да, да, именно из-за этого и случилась беда. Будучи при дворе, Марсийяк оказал множество услуг королеве-матери и добился чести получить "табурет" для жены. Вы знаете, что означает "табурет": право женщины сидеть в присутствии королевы. Эта честь обычно дается только герцогиням, и герцог Марсийяк, который тогда еще не унаследовал титул, получил отказ. Но в придачу к этому унижению, в это же время кардинал Мазарини, как вам известно, любимец королевы, предоставил "табурет" шести другим придворным дамам, с титулами не выше принцессы[7]... Разве можно было пережить такое оскорбление и не устроить при этом бунт?
— Конечно нет! — воскликнули женщины хором.
— Марсийяк так и сделал. Он взбунтовался: присоединился в Париже к фронде парламента и отдал им в их распоряжение свою шпагу. За собой он увлек — или же был сам ею увлечен, трудно сказать точно — свою любовницу герцогиню де Лонгвиль, сестру принца Конде...
Маркиз дю Плесси остановился, словно захваченный каким-то видением, явившимся перед ним, в то время как его слушатели не смогли удержаться от мысли, что принц Марсийяк выбрал престранный способ отомстить за честь жены...
— Его любовница... — восторженно повторил маркиз. — Разве можно ее описать? Анна-Женевьева Конде, герцогиня де Лонгвиль... Она вся словно ангел! Бледно-золотистые волосы словно божественный нимб. Перламутрово-розовая кожа, легкая походка, и такая нега в каждом жесте, что, кажется, она готова лишиться чувств прямо у вас на руках... А ее глаза...
Маркиз страстно замахал руками и алмазы на его кольцах молниями засверкали в полутьме гостиной.
— Ее глаза цвета бирюзы. Да, да, цвета бирюзы. Она кажется ангелом, ангельски кроткой и такой... Вы — изумруд... — попытался объяснить он, повернувшись к баронессе. — А она — бирюза!
Он вновь продолжил свой рассказ:
— Анна-Женевьева Конде, герцогиня де Лонгвиль... Она увлекла за собой Бофора, маршала де Ламотта и... как знать?
— Но, — осмелилась вмешаться Пюльшери, решившая получше разобраться в этих запутанных связях, — эта прелестная особа, с которой... с которой дружит принц Марсийяк, настоящая принцесса крови, ведь она из королевской семьи.
— Да, и даже дважды да, потому что Лонгвили тоже принцы крови.
Казалось, он что-то искал, роясь в своей непогрешимой памяти.
— Они потомки Жана Орлеанского. Его наследники, служа королю и участвуя в битвах, заслужили герцогский титул. При Карле IX Леонор де Лонгвиль получил титул принцев крови для герцогов Лонгвилей[8]. Все женщины этого семейства славятся своей храбростью!
В последний раз мне передали из столицы, что на следующий день после приезда мадам де Лонгвиль и мадам де Буйон явились в Ратушу, чтобы поселиться там и командовать всеми событиями... Гревская площадь была полна народа, кричащего от радости и восхищения... Советники вначале были против, но они все-таки там обосновались. Из старой комнаты, которую им оставили, они сделали за несколько часов салон, где дамы в великолепных платьях и мужчины в военном облачении собираются вместе под звуки скрипок.
Там же принцесса родила через несколько дней сына, отцом которого, разумеется, был наш земляк Марсийяк. Город удостоился чести стать крестным отцом, и ребенка назвали Шарль-Париж. Поль де Гонди, сеньор де Рец, окрестил его, позабыв на время о своей ненависти к Ларошфуко и нежных чувствах к герцогине де Лонгвиль. А герцог де Лонгвиль, будучи как любой хороший муж совершенно не у дел, подарил ребенку свой наследный титул графа де Сен-Поля. Это было так романтично!
— Какой скандал! — воскликнул дедушка.
В наступившей тишине послышались чьи-то рыдания.
— Почему ты плачешь, Мадлон?
Анжелика уже знала, почему испугалась ее маленькая сестра.
— Она плачет, потому что вы произнесли имя сеньора де Реца, который известен в наших местах как ужасный негодяй.
— Я понял! Речь шла совсем не о нем, я говорил о коадъюторе парижского архиепископа. Семейство де Гонди имеет кое-какие права называть себя де Рец, потому что земли возле знаменитого замка Тиффож принадлежат им. Хотя этот Рец тоже известный негодяй.
— Коадъютор архиепископа! Негодяй! — всплеснув руками, воскликнула Пюльшери.
— Конечно. И он не стесняется говорить, что, вступив в должность, стал вести еще более развратную жизнь, потому что принял церковный сан не по своей воле. Его вынудили к этому, чтобы усилить позицию его дяди, парижского архиепископа, которого называют легатом Реца, и, клянусь, наш Франсуа де Гонди неплохо взялся за дело. Его проповеди великолепны, а его красноречие помогло вовлечь народ в Фронду, он заставил полюбить себя нищих и всякую шваль, щедро раздавая милостыню.
— А принц, который уже не герцог Энгиенский после смерти отца , — спросил барон Арман, который не хотел оставаться не у дел. — Как поступил он?
— Ну, как я вам уже говорил, хотя он не любит Мазарини, он встал на сторону короля и последовал за двором в Сен-Жермен...
— Вот как!
— Несомненно, он без труда разгромит армию, поднятую парламентариями, несмотря на Тюренна, который предложил свою помощь, но не надо забывать, что его младший брат, принц Конти, уже присоединился к фрондерам и обольстительной сирене Анне-Женевьеве Конде, герцогине де Лонгвиль. Сможет ли он сопротивляться зову, влекущему его в Париж? Все знают, что оба брата без ума от своей сестры...
— О! — воскликнули потрясенные женщины.
— А вы, дорогой кузен, — спросил Арман, — что будете делать вы, если мессир принц присоединится к брату, сестре и парижской Фронде?
— Я последую за ним без всяких сомнений.
— Но это измена! — воскликнул дедушка.
Маркиз дю Плесси-Бельер стал оправдываться со всей искренностью человека, связанного священными клятвами и торжественными обещаниями.
— Я не могу поступить иначе! Я принадлежу к партии сторонников принца Конде...
— Измена! — возмущенно повторил старый барон, вскочив на ноги.
Присутствующие были совершенно сбиты с толку, одновременно ошеломленные и очарованные рассказами маркиза, они не могли понять, нужно ли им смеяться или же плакать при виде гнева старого барона, который стучал тростью по полу.
Как хозяйка дома, желая избежать скандала, баронесса поспешила сообщить, что ужин подан на стол.
Арман бросился к отцу, чтобы взять его под руку и поддержать. Маркиз предложил свою руку баронессе, и они образовали кортеж. Филипп, бросив на Анжелику насмешливый взгляд, пригласил Ортанс, которая тут же надулась от гордости. Жослен поймал Анжелику и шепнул ей, чтобы она успокоилась. Остальные дети, взявшись за руки, парами последовали за всеми. Раймон закрывал шествие со всей возможной важностью семейного духовника.
Так они добрались до столовой, где каждый занял свое место. Этот церемониал успокоил дедушку. Он уже не сердился на маркиза, в свою очередь не утратившего хорошего расположения духа. Маркиз был весел, невзирая ни на что.
Его сын, напротив, хмурился все сильнее и сильнее и продолжал бросать вокруг косые взгляды. Из-за него весь вечер и ужин показались Анжелике пыткой. Каждая оплошность слуг, любая их неловкость сопровождалась ехидным взглядом или насмешливой улыбкой подростка.
Жан Латник, выполняющий обязанности мажордома, стал подавать на стол, перекинув салфетку через плечо. Маркиз расхохотался и сказал, что подобная манера пристала лишь за столом короля или принца крови, и ему, конечно, льстит оказанная честь, но он удовлетворился бы и церемонией попроще, когда салфетку перекидывают через локоть. Стараясь изо всех сил, кучер пытался накрутить засаленную салфетку на свою волосатую руку, но его неловкость и тяжкие вздохи только удвоили веселье маркиза, к которому вскоре присоединился и его сын.
— Этого молодца я желал бы видеть драгуном, а не лакеем, — сказал маркиз, глядя на Жана Латника. — Что ты об этом думаешь, парень?
Испуганный кучер в ответ издал медвежье ворчание, не делавшее никакой чести велеречивости его матери. Из-за тарелок с горячим супом от скатерти, только что вынутой из сырого шкафа, пошел пар. Один из слуг так усердно снимал нагар с немногочисленных свечей, что они без конца гасли.
Анжелика вновь мучилась от унижения и гнева. Филипп взял реванш за фею Мелюзину, прародительницу Люзиньянов, из-за которой отец выставил его невежей, не знающим традиций Пуату.
В довершение всего мальчишка, посланный к кюре за вином, возвратился ни с чем и, почесывая голову, сообщил, что кюре уехал изгонять крыс в соседнюю деревушку и что его служанка, Мария-Жанна, отказалась дать ему даже самый крохотный бочонок. — Не берите в голову такие мелочи, дорогая кузина, — вмешался любезный маркиз дю Плесси, — мы будем пить яблочный пикет и, если господину моему сыну это не по вкусу, он обойдется и так. Но взамен, пожалуйста, объясните мне, что я только что услышал. Я достаточно знаю местный диалект, на котором некогда разговаривала кормилица, чтобы понять, о чем говорил этот юный крестьянин. Кюре уехал, чтобы изгонять крыс? Что это за история?
— В этом нет ничего необычного, дорогой кузен. Жители в соседней деревушке и правда уже давно жалуются на засилье крыс, которые пожирают запасы зерна, и кюре собирался сходить туда, прихватив святую воду, и прочитать молитвы, изгоняющие дьявольский дух, живущий в этих тварях, чтобы те прекратили приносить вред.
Сеньор посмотрел на Армана де Сансе оцепеневшим взглядом, затем, откинувшись на спинку стула, принялся тихо смеяться. — Я еще никогда не слышал такой забавной вещи! Нужно будет написать об этом госпоже де Бофор. Так значит, чтобы изгнать крыс, их кропят святой водой?
— Что в этом смешного? — запротестовал барон Арман. — Все беды происходят, когда злые духи проникают в бессловесных тварей, чтобы вредить людям. В прошлом году, когда одно из моих полей заполонили гусеницы, я велел изгнать их именно таким способом.
— И гусеницы ушли?
— Да. Они пропали, едва прошло два или три дня.
— Когда им больше нечего было есть в поле.
Госпожа де Сансе, которая обычно придерживалась правила, что удел женщины — смиренное молчание, не смогла удержаться от речи в защиту своей веры, которая, как ей казалось, была под угрозой.
— Дорогой кузен, я совершенно не понимаю, почему вы подвергаете сомнению влияние священных таинств на зловредных тварей. Разве в Евангелии не говорится, как сам Иисус Христос заставил бесов войти в стадо свиней? Наш кюре поощряет такие молитвы.
— И сколько вы платите ему за изгнание бесов?
— Он берет немного, и всегда готов бросить свои дела и прийти по первому зову.
На этот раз Анжелика заметила, как маркиз дю Плесси и его сын обменялись взглядами, словно заговорщики. Эти бедные люди, казалось, говорили они, действительно наивны до глупости.
— Мне надо будет рассказать господину Венсану об этих сельских обычаях, — продолжил маркиз. — Он будет в ужасе, бедный, он, который основал орден специально для того, чтобы проповедовать Евангелие среди сельских священников. Мессионеры из этого ордена получили имя в честь святого Лазаря. Их называют лазаристами. Они ходят по трое, читают проповеди и учат деревенских кюре не начинать проповедь с "Отче наш" и не спать со служанками. Это довольно неожиданное начинание, но господин Венсан ярый приверженец церковной реформы руками самой церкви.
— Как я не люблю это слово! — воскликнул старый барон. — Реформа! Всегда реформа! От ваших слов несет гугенотами, кузен. Еще немного, и, я боюсь, вы будете готовы предать самого короля. Что касается вашего господина Венсана, как бы прилежно он ни служил церкви, из ваших слов я понял, что у него замашки еретика, и Рим несомненно должен отнестись с недоверием к его делам. — Тем не менее Его Величество Людовик XIII перед своей смертью пожелал, чтобы он возглавил Совет совести.
— Что это такое, Совет совести?
Легким жестом маркиз дю Плесси расправил манжеты своей рубашки из тончайшего полотна.
— Как вам объяснять? Это всеобъемлющая вещь. Совесть королевства. Господин Венсан де Поль — совесть королевства и этим все сказано. Он видит королеву почти каждый день и вхож в дома к принцам. И при всем этом остается очень простым и светлым человеком. Он не сомневается, что нищета излечима и что сильные мира сего должны помочь ему искоренить ее.
— Утопия! — раздраженно отрезала тетушка Жанна. — Нищета и война, как вы говорили, — это наказание, ниспосланное нам Богом за наш первородный грех. Пытаться возвыситься над данным нам свыше долгом равно мятежу против божественного порядка! — Господин Венсан вам сказал бы, моя милая мадемуазель, что люди сами в ответе за все свои беды. И послал бы вас без дальнейших разговоров носить лекарства и еду беднейшим из ваших крестьян, отметив, что если вы находите их, как говорят, слишком "грубыми и лишенными возвышенных чувств", нужно просто посмотреть на медаль с другой стороны, и вы увидите в их лицах лик страдающего Христа. Своими руками, сеющими милосердие, этот "дьявольский человек" склонил на свою сторону почти все влиятельные лица королевства. Не кто иной, как я, — жалобно добавил маркиз, — живя в Париже, случалось, дважды в неделю разливал и подавал суп больным в городской больнице.
— Вы не перестаете меня поражать! — взволнованно воскликнул старик. — Решительно, дворяне, подобные вам, просто не знают, что еще придумать, чтобы опозорить свой герб. Должен признать, весь мир встал с ног на голову. Священники проповедуют среди священников, а такой бесстыдный и распутный человек, как вы, читает мораль в такой честной и непорочной семье, как наша. Я не могу больше это выносить!
Взбешенный, он встал из-за стола и, так как ужин уже подошел к концу, окружающие последовали его примеру. Чтобы заслужить прощение, маркиз припал к руке старого барона и стал всячески оправдываться. Во всем виновата Фронда, то есть война, говорил он. Господин Венсан был в Сен-Жермене вместе с королевским двором, принцы разъехались на поиски армий, а ведь кто-то должен был накормить супом бедняков, ведь бедняки как никогда прежде нуждались в этом.
Все возвратились в большую гостиную.
Анжелика, которая так и не смогла ничего съесть, тайком выбралась из комнаты и забралась в свое убежище, башенную лестницу; в закоулках многочисленных площадок с амбразур легко можно было спрятаться.
Непонятно почему, она мерзла и ее била дрожь. После моментов блаженства и восторга, вызванных рассказами маркиза — а особенно рассказом о Фронде, возбуждение исчезло, оставив ее совершенно опустошенной. Разнообразные картины продолжали тесниться в ее голове: король на соломе, парламент в мятеже, вельможи, подающие суп бедным, Париж, весь этот мир, такой притягательный и полный жизни. По сравнению с этой неистовой суетой, ей казалось, что она сама, Анжелика, мертва и живет пленницей склепа. Ее мысли то и дело возвращались к Филиппу.
Завтра он уедет, завтра эти двое будут уже в Плесси, своей вотчине. По приказу услужливого управляющего Молина многочисленная челядь распахнет двери замка и зажжет камины в ожидании их приезда. Там, в волшебном сказочном замке, к которому ведет каштановая аллея, Филипп будет у себя дома... А затем он поедет в Париж, вместе со своим полком, гарцуя во главе этой красивой игрушки, полученной в дар от родителей. Им будут восхищаться, к нему будут ластиться все эти "фрондерки", эти безумные и воинственные женщины, одна другой красивее, с цветками и зелеными колосками на шляпах и корсажах, они будут праздновать триумф. Все слава будет у его ног, у ног этих женщин, превознесенных всеми, женщин в чудесных нарядах, и Филипп позволит им порхать вокруг, словно рой гигантских бабочек, пока голова не пойдет кругом...
Он будет жить рядом с ними!.. Он испробует все... войну, славу, рабское обожание.
Внезапно она отступила в угол лестничной площадки. Кузен Филипп прошел мимо, не заметив ее. Она слышала, как он поднялся по ступеням и стал кричать на своих слуг, которые, при свете нескольких подсвечников, готовили комнаты для своих хозяев. В голосе юноши слышался гнев.
— Это неслыханно! Никто из вас даже не подумал запастись свечами на последней остановке. Можно было догадаться, что в этой глуши так называемые дворяне ничем не лучше собственных крестьян. Кто-нибудь распорядился, по крайней мере, нагреть воду для моей ванны?
Слуга ответил что-то, но Анжелика не расслышала слов. Филипп вновь раздраженно закричал: — Нет и не надо! Я вымоюсь в чане! К счастью, мой отец сказал, что в замке дю Плесси есть две флорентийские ванны. Не могу дождаться, когда окажусь там. У меня такое чувство, что вонь этого выводка де Сансе никогда не выветрится у меня из носа. "Он заплатит мне за это", — подумала Анжелика.
Филипп стал спускаться вниз при свете фонаря, висящего у входа. Когда он подошел совсем близко, она вышла из тени винтовой лестницы.
— Как вы осмеливаетесь так нахально отзываться о нас в разговоре с лакеями? — спросила она, и ее слова отчетливо разнеслись под сводами замка. — Неужели у вас нет никакого представления о дворянской чести? Без сомнения, это потому, что ваш предок был королевским бастардом, когда наша кровь чиста.
— Ваша кровь не чище вашей грязной физиономии, — холодно возразил юноша.
Анжелика мгновенно ринулась вперед, собираясь впиться ногтями в его лицо. Но мальчик с недетской силой схватил ее за запястья и яростно оттолкнул к стене. Затем удалился той же неспешной походкой.
Словно оглушенная, Анжелика слышала только гулкие удары собственного сердца. Какое-то незнакомое чувство и смесь стыда и отчаяния душили ее горло. "Я ненавижу его, — думала она, — и однажды я отомщу. Он будет стоять на коленях и просить у меня прощения".
Но сейчас она была всего лишь несчастной маленькой девочкой, спрятавшейся во тьме старого сырого замка. Дверь скрипнула, и Анжелика узнала силуэт старого Гийома, который вошел, неся ведра с горячей водой для ванны молодого сеньора. Он заметил ее и остановился.
— Кто здесь? — Это я, — ответила Анжелика по-немецки. Оставаясь наедине со старым солдатом, она всегда говорила на языке, которому он ее научил.
— Что вы здесь делаете? — продолжил Гийом на том же диалекте. — Холодно. Идите же в гостиную слушать истории вашего дяди маркиза. Будет развлечение на целый год вперед.
— Я ненавижу этих людей, — мрачно произнесла Анжелика, забыв о том, в какой восторг ее поначалу привел приезд гостей и их рассказы. — Они бесцеремонны, совсем не так как мы. Они разрушают все, к чему прикасаются, и после этого оставляют нас ни с чем, а сами уезжают, чтобы вернуться в свои красивые замки, полные чудесных вещей.
— Что случилось, деточка? — неспешно спросил старый Лютцен. — Ты не смогла пережить пары насмешек?
Анжелике становилось все хуже. Холодный пот струился по ее вискам.
— Гийом, ты, который ни разу не бывал при дворах всех этих принцев, скажи мне: когда встречаешь одновременно злого человека и труса, что нужно делать?
— Странный вопрос для ребенка! Ну, раз уж вы мне его задали, я отвечу, что злого человека нужно убить, а трусу дать убежать. Он добавил после секундного раздумья, снова взявшись за ведра:
— Но ваш кузен Филипп не злобен и не труслив. Он просто слишком молод, и это все...
— И ты тоже, даже ты его защищаешь! — пронзительно закричала Анжелика. — Ты тоже! Потому что он красив... потому что он богат...
Ее рот наполнился горечью. Она пошатнулась и, скользнув вдоль стены, упала без чувств.
Первая книга об Анжелике, ставшая классикой жанра любовно-исторического романа, повествует о юности прекрасной героини, о ее первом женском опыте. Романтические герои и увлекательные приключения ждут вас на страницах самого полного в истории издания. Впечатляющий исторический фон и, конечно же, сама Анжелика - страстная и непредсказуемая, своенравная и решительная - откроют вам мир настоящих чувств и человеческих отношений, вечных, как само мироздание. 2-е издание.