Изгои: роман о беглых олигархах

КАРТИНА ПЕРВАЯ
ШЕСТИДНЕВНЫЙ МИР

БРИЛЛИАНТОВЫЙ КВАРТАЛ

Отчего человек становится преступником? Вернее, так: ради чего он им становится? Проваливается из тихого, спокойного обывательского мирка в мрачный тартар, откуда уже никогда не будет возврата. Ответ один: хочется всего и сразу. Причем не только хочется, но кажется, что желание это вполне справедливо и, что самое главное, обязательно сбудется! Дело выгорит, и, всех обхитрив, будет баловень судьбы сидеть где-нибудь в плетеном кресле посреди стриженого изумрудного газона, закинув руки за голову, и любоваться небом, синим до одури и совсем не в крупную, из стальных прутьев сваренную клетку. И, вопреки закону преступления и наказания, так бывает: и плетеное кресло, и газон, и чистое небо... И плевать на мораль, ее выдумали одутловатые трусы, импотенты и сексуальные извращенцы.
Господь Бог устал от мира, который сотворил за шесть дней. Быть может, он слишком поторопился?
Все-таки шесть дней на все про все — это слишком мало. Невозможно учесть все, так сказать, нюансы, вот и происходит в шестидневном мире всякая несправедливость: войны, богатые грабят бедных, делая их еще беднее, а сами становятся еще богаче. Между бедными и богатыми вакуум космоса, и Господу Богу до этого нет никакого дела. Когда он творил этот несовершенный мир, он и сам был молод и страдал юношеским максимализмом. Казалось, что предвидел все, а теперь он с неохотой признается сам себе, что все же очень поторопился. Поспешил настолько, что теперь ничего не может сделать, и сыновей, которые согласны будут взойти на голгофский крест, у него больше нет.

* * *

Я почти не спал в ту ночь, и вместе со мной не спал Манхэттен. Регистрироваться в отеле означало лишний раз наследить, обозначить свое присутствие в Нью-Йорке, а значит, подарить тем, кого может заинтересовать маршрут моих передвижений по Штатам, неубиваемый козырной туз. Этим тузом меня, в случае чего, и прихлопнут.
К счастью, в этой стране еще принимают к оплате наличные и кредитку можно убрать подальше, тем более что хозяйка квартирки рада тридцати баксам, которые я плачу за право переночевать на диване в одной из комнатушек ее двухкомнатной, one-bedroom flat. Рада до такой степени, что даже кормит меня русским борщом и пирожками. Единственное, что немного раздражает меня, помимо постоянного, не прекращающегося и по ночам шума, — это набожность хозяйки, возведенная в степень фарисейства. Каждое утро, когда после бессонной ночи, освежив себя душем, я сажусь за стол и с ужасом смотрю на количество приготовленной для меня еды, она встает за моей спиной и начинает читать молитвы. Первая молитва «еврейская», она читает ее по-русски. Вторая «буддийская» и звучит также по-русски, и, наконец, третья — старый добрый «Отче наш» на старославянском. Каждый раз, когда я слышу эту молитву, я невольно думаю — отчего ее читают на языке, которого нет? Ведь в ней такие нужные и мудрые слова, а смысл их приглушен старой, окаменелой лексикой. А еще говорят, что самые большие традиционалисты — это англичане. Куда им до нас?
Я просыпаюсь в ее квартирке в третий раз. Каждый раз утром я не знаю, что приготовил мне новый день, и поэтому каждый раз, перед тем как покинуть свою берлогу в многоквартирном «социальном»1 доме на Девяносто первой Вест, я прощаюсь с медведицей-хозяйкой. Предыдущие два дня прошли впустую, я так и не достал то, ради чего с такими предосторожностями прибыл в Нью-Йорк. От бессонницы у меня обострились все ощущения и чувства и даже открылся третий глаз. Именно с его помощью, с последней надеждой выспаться кутаясь в утреннюю полудрему, я увидел, что сегодня мне повезет.
— Алевтина, я, как обычно, прощаюсь с вами. Отчего-то именно сегодня я уверен, что вечером уже не вернусь.

1«Социальный», или муниципальный, дом — дом с низкой квартирной платой и «тяжелым» контингентом жильцов, с плохими маленькими квартирами, что-то вроде «хрущевки».

Ей за шестьдесят. Круглая румяная тетка, добрая и простодушная. Мне жаль ее: ее жизнь почти прошла, и была она тяжела и безрадостна. Алевтина рассказала мне свою биографию в тонких подробностях, и я не перебивал ее. Просто не хватило духу. С такими людьми сталкиваешься нечасто, они несут в себе искру наивного и доброго божества. Такими Он хотел бы видеть каждого из нас, но...
— Жаль. Вы были интересным собеседником.
Куда собираетесь сегодня?
Я отчего-то растерялся и честно ответил:
— В Бриллиантовый квартал.
— О! Там так прекрасно! Хотите что-то купить?
Я чуть было не рассмеялся, представив себе ее лицо после того, как она услышит честный ответ на свой бесхитростно-бабий вопрос: видимо, нервы натянуты до предела, рояльной струной. Сдержался, неопределенно пожал плечами:
— Так... Может быть. Там столько всего блестящего, что я никак не могу поверить, что все это может быть настоящим.
Она важно и с затаенной в глазах благодарностью (дал ей еще один шанс быть нужной) кивнула:
— Там все настоящее. Это Америка, здесь не продают стекляшки, выдавая их за бриллианты. Здесь бриллиантами никого не удивишь, их тут очень много.
Внезапно она сделалась грустной. Я невольно поразился тому, какая скорбь появилась вдруг на ее лице:
— А у меня, — продолжала Алевтина, — всего одно колечко. Хотите, я вам его покажу?
Я вежливо кивнул.
— Вот, — она протягивала мне кольцо из медного, чуть потемневшего «русского» золота с вдавленным в центр крупным — никак не меньше двух карат — камнем удивительной чистоты.
— Вы привезли его с собой в эмиграцию? — я вертел вещицу в руках, не в силах оторваться от чудесного камня.
— Да. А почему вы спрашиваете? Как вы догадались?
— Ну, догадаться-то несложно. Только наш горе-ювелир может буквально вбить бриллиант в оправу, вместо того чтобы поместить его сверху, подчеркнув тем самым его красоту. Камень чудесный, я не вижу в нем никаких дефектов, он прекрасен даже в таком плененном состоянии. Она всплеснула руками:
— Да вы, я вижу, специалист!
— Да какое там... Просто любой мужчина хоть раз в жизни дарил бриллианты, а я еще и подготовился к покупке такого рода, изучил, так сказать, теорию. Просто к продавцам подобных безделушек я не питаю особенного доверия, вот и пришлось изучить шкалу чистоты камней, виды огранки... Так, ничего особенного, но я по крайней мере знаю, что такое бельгийская огранка первой чистоты. Красивый у вас камешек, нечего сказать. Только мне кажется, что так никто больше не гранит. Он у вас старый, по всей видимости?
— Да, наверное, — она как-то стушевалась, словно раздумывая, продолжать ли этот разговор, но потом все-таки решилась и тихо сказала:
— Я нашла этот камень.
— Вот как? Интересно. Не расскажете подробнее?
— В Риге. Я там жила когда-то и нашла сережку с бриллиантом прямо на тротуаре. Отдала одному ювелиру, попросила сделать колечко, и вот...
Я вернул ей кольцо, покачал головой:
— Кто-то, наверное, очень переживал из-за этой сережки. Все-таки это большая потеря...
Алевтина с трудом надела кольцо на мизинец толщиной с вареную сосиску:
— Когда-то оно свободно налезало на средний палец. Я и сама иногда думаю, что не нужно мне было брать эту сережку. Подняла с земли чужое горе.
Меня начиная утомлять этот разговор, и я демонстративно поглядел на часы:
— Мне пора. Всего вам доброго.
— До свидания. Удачи вам.
— Спасибо, мне не повредит.
Я уже стоял в лифте, ждал, пока закроется автоматическая дверь кабины, а она все не закрывалась. Хозяйка квартирки стояла на пороге и из вежливости не уходила, и приходилось обмениваться с ней вот такими никудышными коротенькими репликами. Она сказала еще что-то в том же роде, я стандартно ответил. Наконец лифт, словно опомнившись, захлопнулся и быстро пошел вниз. Я прислонился спиной к его стенке и закрыл глаза. Только бы получилось...

* * *

На Сорок седьмой — муравейник. Толпы ортодоксальных евреев в своих забавных одеждах и шляпах с озабоченным видом снуют в разные стороны.
Один из них, молодой, стоит на тротуаре с пачкой каких-то прокламаций. Протягивает мне одну со словами:
— Вы еврей?
Качаю головой. Нет, не еврей я. Русский. Не берут евреев в мое ведомство, не доверяют им почему-то. Зато знаю многих странных, на мой взгляд, людей, которые, не имея к евреям никакого отношения, почему-то настойчиво пытаются всем доказать, что они-то как раз самые что ни на есть «чистые» евреи. Зачем? Евреем теперь быть модно. Все российские олигархи — евреи, ну или почти все. Да и вообще евреи успешный народ: не пьют и всегда при деньгах. Молодцы, одним словом. Из всего веселого еврейского многообразия меня интересовал один-единственный ничем не примечательный человек с грустным лицом. Мы были знакомы, и помимо этого знакомства у меня про запас была половинка пароля, так что ошибиться было невозможно. Вся загвоздка в том, что третий день я не мог найти Семена на его обычном месте, и сказать условную фразу было некому. Пройдя через Центральный парк от Девяносто первой, я вышел через главные ворота, по Бродвею дошел до Тайм-сквер и уже с нее свернул на Сорок седьмую. За три дня я выучил этот маршрут и запомнил его «маячки»: вот алкогольный магазинчик, а это подземный гараж, далее бюджетный отель с запыленной вывеской «Кровать и завтрак», ресторан «Японика» и, наконец, угол Шестой и Сорок седьмой Вест. Именно он мне и нужен.
В витрине, где тысячи бриллиантовых звезд брызгали лучами сквозь пуленепробиваемое стекло и освещали лица прохожих, отбрасывая на них оттенок мечты, я увидел знакомый профиль человека, который разглядывал что-то, смотря поверх очков. Темя его покрывала черная велюровая кипа, укрепленная с помощью какой-то хитрой штуки, в просторечье именуемой «невидимка». Такие невидимки еще носят девочки-школьницы, а вот очки Семен Кистенбаум носил «для понта». Зрение у него было отменным, даже ювелирная профессия так и не смогла заставить его глаза хоть немного ослепнуть. Семен всегда глядел поверх очков, он говорил, что так у него получается взгляд профессора математики или врача с большой практикой. Отчего-то он стеснялся своего ремесла. — Бог мне судья, — говаривал Семен на забавном одесском диалекте, — но в моем деле лучше быть немножечко не тем, кем я есть на самом деле.
И даже эта короткая фраза была не менее двулична, чем сам Кистенбаум. Иногда я начинал думать, сколько же на самом деле масок хранит он в своем шкафу жизненного опыта и смекалки, и всегда сбивался, дойдя до второго десятка. Пусть я и научился просчитывать его лучше остальных, все равно рояль в кустах присутствовал постоянно.
Мы договаривались встретиться в понедельник, а сегодня уже среда. Среда была резервным днем, и если бы сегодня я не увидел среди всех сокровищ витрины магазина самого главного сокровища — головы Кистенбаума, то пришлось бы возвращаться в Москву. При этом раскладе Москва для меня означала все самое плохое, что может произойти с человеком, который не оправдал надежд высшего руководства страны. Тот, кто знает столько, сколько знаю я, обычно исчезает в могиле с чужим именем на надгробной плите, и это еще в лучшем случае. Как вариант — паровозная топка имени товарища Сергея Лазо. Кто-то мне божился, что она существует на самом деле.
Конечно, он ждал меня и нервничал. К чести Семена скажу, что нервозность у него выражалась лишь тем, что очки сползли несколько ниже, чем обычно, на самый кончик длинного носа, и Кистенбаум, перестав играть в близорукость, цепко рассматривал мир вокруг себя. И все же я увидел его раньше, чем он меня.
Семен сидел за прилавком и препирался с каким-то скандальным канадцем. В том, что это именно канадец, да еще и франкоговорящий, особых сомнений не возникало: чистый английский с фирменным квебекским «грассе». Кто однажды услышал, при условии отсутствия слона, отдавившего ухо, тот запомнит навсегда. В моей жизни всего хватало, но вот слон так ни разу и не встретился. Канадец подозрений не вызывал, но влезать в их с Семеном беседу явно не стоило. Пришлось отираться возле прилавков с драгоценной мишурой...
Вы бывали в ювелирном магазине? Да? Тогда конкретизирую вопрос: вы бывали в американском ювелирном магазине? Тоже да? Хм... Ну, хорошо. Тогда совсем горячо: вы бывали в магазине на Сорок седьмой в Нью-Йорке? Нет? Тогда вы ничего и не видели. Даже груды полуфальшивого золота Турции и алмазные россыпи Аравии в сравнении с изобилием Бриллиантового квартала — не более чем груда тусклых побрякушек с прошлогодней рождественской елки. Здесь собрано все самое лучшее, и именно здесь, где в воздухе витает бриллиантовый дым, становится окончательно ясно, что все золото и все счастье осело тут, обнажив илистое дно Европы и превратив ее в обнищавшие задворки этого единственного хозяина мира — Соединенных Штатов. Девяносто процентов добываемых в мире бриллиантов лучшего качества находят своих арендаторов как раз в США. Именно арендаторов, а не владельцев, ибо бриллиант живет собственной жизнью, и когда ему хочется перемен, то он сам в состоянии распорядиться своей участью. Иногда это заканчивается смертью арендатора, и чем камешек чище и крупнее, тем меньше он задерживается в одних руках. Да и можно ли всерьез произносить «владелец бриллианта такого-то», если жизнь человеческая — несколько десятков лет, а жизнь камня исчисляется с самого рождения шестидневного мира? Бриллианты — прозрачные слезы Бога, которыми он оросил Землю в седьмой день, когда понял, что исправить уже ничего не получится.

* * *

Канадец фыркнул в последний раз и извлек из бумажника кредитку. Семен немедленно вцепился в нее мертвой хваткой, и видно было, что у канадца не осталось ни единого шанса для шага назад. Кистенбаум с нечеловеческой быстротой «прокатал» канадскую карточку и с улыбкой протянул ее владельцу. Тот со вздохом подписал чек.
— Поздравляю! — Кистенбаум, весь поглощенный сделкой, сиял, словно бриллиантовый перстень в четыре карата. — Вы вложили деньги наилучшим образом.
С одесскими прибаутками, забавно звучащими по-английски, Семен отпустил канадца восвояси и, проводив его долгим взглядом сквозь витрину, с видимым напряжением повернулся ко мне. Я как раз успел занять место возле прилавка, и мы встретились буквально нос к носу.
— С-слушаю вас.
Семен столь явно пытался придать голосу бодрости, что Я не выдержал и широко улыбнулся. Семен несмело ухмыльнулся в ответ.
— Меня интересует пятнадцатидюймовая бриллиантовая нить и что-нибудь, что можно на нее под весить, подходящего размера. Есть у вас такая вещь?
Семен с пониманием кивнул и ответил:
— Это не самый дешевый товар. Он только для серьезного покупателя.
— Я как раз такой; Серьезный.
— Тогда прошу вас пройти со мной в офис. Я храню подобные вещи там.

Книга Алексея Колышевского посвящена новой русской эмиграции в Лондоне - людям, которым удалось прихватить с собой не один миллион, но при этом оставить на Родине неулаженные юридические вопросы, "Когда время от времени перед тем или иным обитателем большого коттеджа встает простая дилемма - или переселиться в тюрьму, или переселиться в Англию, - он, само собой, выбирает Англию..." "..в Лондоне - этом центре современной респектабельной эмиграции - вы не найдете ни лузеров, ни грассирующих потомков, никого, с кем в принципе ассоциировалось когда-то понятие "невозвращенец". Высшее общество живет в собственных особняках, выкупленных у осколков английской чопорной аристократии, не устоявшей перед безграничной русской финансовой возможностью".