Комбатант

ГлаВа первая
ОХОТА НА ДЬЯВОЛА

Бестужев впервые ехал в столь фешенебельном вагоне — но полированное красное дерево, бронзовые начищенные до жаркого блеска украшения, сверкающий лак, расшитые занавески на окнах и прочие атрибуты роскошной жизни на него не произвели ни малейшего впечатления. Не до них было — да и находиться в этих декорациях ему предстояло всего лишь несколько минут, до полной и окончательной кончины Готлиба Краузе...
Сбросив пиджак и ослабив узел галстука, он распахнул на всю ширину окна вычурные занавески. Как и следовало ожидать, прямо напротив его купе помещался герр Майер, с присущим опытному полицейскому терпением застывший живой статуей.
Притворившись, будто не замечает неотвязного провожатого, Бестужев щелкнул крышкой портсигара и расположился на огромном мягком диване в позе человека, которому больше совершенно некуда спешить. Краем la он видел, что Майер так и торчит на прежнем месте с совершенно равнодушным лицом.
На австрийских вокзалах, как и повсюду за границей, в колокол не звонили. Сигналом о том, что поезд отправляется, служили громогласные выкрики кондукторов.
Вот и сейчас, когда подошло время, Бестужев услышал зычное:
— Фертиг! Фертиг!
И сидел в той же небрежной позе, пуская дым. Экспресс Канн — Ницца — Вена — Санкт-Петербург тронулся совершенно незаметно — просто-напросто в один прекрасный момент пол под ногами едва уловимо вздрогнул, станционные здания, люди на перроне — все помаленечку стало уплывать назад. Без всякой спешки приподнявшись, погасив папиросу в сияющей бронзовой пепельнице, Бестужев подошел к окну и самым вежливым образом раскланялся с представителем императорско-королевской тайной полиции. Герр Майер с непроницаемым лицом слегка приподнял котелок и повернулся, явно собираясь уходить, считая свою миссию выполненной.
Бестужев моментально преобразился. Двигаясь со всей возможной быстротой, он накинул пиджак, бегло проверив, не вывалилось ли что-нибудь из карманов, затянул галстук, нахлобучил шляпу и вышел в коридор, где стены были обиты тисненой кожей, а на полу постлан алый ковер.
Величественный, монументальный обер-кондуктор оставался на прежнем месте, у выхода в тамбур. Его можно было принять за генерала какого-нибудь полуопереточного южноамериканского государства: белоснежный мундир, погоны из галуна, аксельбант, в сапоги можно смотреться, как в зеркало... Поезд принадлежал одной из российских железных дорог, а следовательно, и «обер» был подданным Российской империи — потому Бестужев и выбрал именно этот план... За окном все так же неспешно проплывали здания и люди. Подойдя вплотную к импозантному усачу, Бестужев кивнул на боковую дверь, противоположную той, через которую вошли пассажиры.
— Отоприте немедленно.
На холеной физиономии отобразилось легкое удивление:
— Простите, господин...
Упершись ему в переносицу тяжелым взглядом, Бесов произнес с расстановкой, веско, тем именно тоном, какой в пределах Российской империи производил должное впечатление:
— Живо отопри дверь, болван! Охранное отделение!
На товарный, под Владивосток, захотел? Жив-ва, мор да!
Вот теперь в глазах «обера» мелькнуло надлежащее почтение, и он с поразительным для столь монументальной комплекции проворством зашарил по карманам в поисках ключа, найдя, кинулся к двери, бормоча:
— Сей секунд-с! Не извольте беспокоиться, мы с по нятием...
Замок щелкнул. Повернув ручку и придерживая дверь рукой, Бестужев бросил наставительно:
— Не было меня здесь, ты понял? Пустое купе!
— Будьте благонадежны, ваше...
Бестужев был уже на лесенке. Оглянувшись вправо- влево, примерившись, ловко спрыгнул на перрон с про тивоположной стороны поезда. Чтобы не привлекать внимания публики на перроне, тут же обернулся к ваго ну и пошел за ним следом, сияя лучезарной улыбкой, маха я рукой так, словно провожал кого-то по-настоящему близкого. Уловка подействовала, на него не обратили ни малейшего внимания.
Слегка ускорил шаг, чтобы поезд его не обогнал — господин Майер мог и остаться на перроне по исконно немецкой служебной ретивости. Остановился, только выйдя из-под высокой стеклянной крыши вокзала.
Мимо проплывали вагоны, украшенные начищенными медными буквами МОСВ*. Багажный вагон. Холодильный вагон, в котором обычно везли в Россию нежный груз — фиалки из Италии. Бестужев печально покривил губы — сейчас там находилось и тело поручика Лемке, точнее, петербургского приват-доцента Людвига Фридриховича Вернера, совершавшего поездку ради собственного удовольствия и злодейски убитого в Вене неизвестными злоумышленниками...
Перейдя пути по звонкой металлической эстакаде, он уверенно направился к боковому выходу, предъявил контролеру перронный билет и беспрепятственно покинул вокзал — один из многочисленных провожающих, не обремененный ничем, кроме тросточки (той самой, с залитой свинцом рукоятью), прилично одетый молодой человек, ничем не выделявшийся из толпы венцев. Опять-таки с непринужденностью истого венца направился к остановке конки, высматривая номер пятьдесят седьмой, идущий на Луизенштрассе. Когда сытые, аккуратные немецкие лошадки с коротко подстриженными хвостами остановились, вошел в вагон и устроился на свободном месте у окна. Прикрыв глаза, облегченно вздохнул: слежки за ним не было, значит, удалось уйти, не привлекая внимания, все, кому это ведать надлежит, полагают, что он по-прежнему находится в набирающем скорость поезде...

* Международное общество спальных вагонов.

Легкомысленного настроения не было — откуда ему взяться, не та ситуация — но он определенно ощущал некую легкость как в движениях, так и в мыслях. Он был сейчас чем-то вроде Невидимого Человека из английского романа Уэльса, его как бы и вовсе не существовало на свете.
Рижский коммерсант Готлиб Краузе хотя как будто бы и оставался в этом мире — но исключительно в виде паспорта, лежавшего в кармане генерала Аверьянова. В прозаической венской конке ехал, да будет вам известно, коллежский советник Иван Бернгардович Фихте из Санкт-Петербурга, скромный чиновник Министерства юстиции, путешествовавший для собственного развлечения и за собственный счет. Российский подданный немецкого происхождения — наиболее удобная личина и в Германии, и в Австро-Венгрии — в таковом немцы видят как бы чуточку и с в о е г о, не вполне иностранца... Как опытный жандарм, знающий законы сыска, он понимал, что пребывает сейчас в совершеннейшей безопасности. Надежно растворился среди миллиона семисот тысяч жителей дунайской столицы. Никто не объявлял в розыск человека с его приметами, никто понятия не имел о паспорте на фамилию Фихте. Ну а шанс столкнуться нос к носу с графом фон Тарловски или кем-то из его людей настолько ничтожен, что его и не следует принимать в расчет. Вот уж поистине, Невидимый Человек... О его существовании никто и не подозревает, а потому и искать не станет.
При нем была значительная сумма денег и браунинг, позаимствованный у одного из офицеров Аверьянова. В сочетании с чистым паспортом — вполне достаточная экипировка для предстоящей работы. У других порой и того не было...
Опять-таки как опытный сыщик, он прекрасно отдавал себе отчет, что его спасительная невидимость — до поры до времени. Любой нелегал — каковым он, собственно, сейчас и являлся — невидим и неуловим исключительно до той поры, пока не вошел с кем-нибудь в связь. Пока не оказался в среде, плотно контролируемой полицией. Это одна из тех азбучных истин, какие прекрасно знают и те, кто скрывается, и те, кто ищет.
Бестужев, разумеется, не собирался попадать в ту самую среду, кишащую полицейскими осведомителями, — но в том-то и опасность, что любой из людей, с которыми он собирался встретиться, мог оказаться под надзором тайной полиции. Но это уж — неизбежный риск, другого пути просто не существует...
Как и наметил заранее, он снял номер в «Бристоле» на Рингштрассе — заведение не из дешевых, но экономить ему пока что не приходилось. Чем больше и роскошнее отель, тем легче затеряться, тем меньше полиции вокруг. Совершеннейшее отсутствие багажа никого не удивило: приезжие сплошь и рядом так и поступали, оставляли багаж на станции и налегке отправлялись разыскивать подходящее помещение. Часто в Австрии и Германии от русских подданных требовали не только сведения о личности, но и паспорт, однако у Бестужева паспорт не просили: вполне возможно, из-за его немецкой фамилии и достаточно хорошего немецкого языка с вкраплением истинно венских словечек... Не исключено, причина особого доверия была еще и в том, что Бестужев чуточку вольно перевел на немецкий чин господина Фихте как «юстициенрат»* — а к подобным титулам в обоих германских государствах относи¬лись с особенным почтением.

* Советник юстиции (нем.).

Обосновавшись в номере, он не стал там долго засиживаться: спросил себе кофе, выпил и покинул отель.
Следовало ради пущей надежности изменить внешность насколько возможно. Перекрашивать волосы или наклеивать бороду, разумеется, не стоило — это чересчур отдавало бы авантюрным романом, дешевым выпуском в три копейки. Были другие способы, не столь экстравагантные, но надежные...
Не теряя времени, Бестужев отправился в ближайший «Дом готового платья», чей адрес предусмотрительно разузнал у гостиничного швейцара. После тщательных примерок выбрал там черный касторовый сюртук с басонными пуговицами — деревянными, обтянутыми плетенным узорами шелком. Добавил к нему визиточные брюки в серо-черную полоску. Все это время он старательно разыгрывал недалекого и педантичного до занудства провинциального чиновника из отдаленных мест — чуть ли не на зуб пробовал ткань, беспрестанно повторял, что он должен представляться «господину советнику» в связи с повышением, а посему должен выглядеть респектабельно, но непременно консервативно, поскольку его превосходительство — человек старой закалки и не терпит в подчиненных никакого либерализма наподобие прозаических пиджаков, галстуков-пластронов, цветных бантиков и тому подобного легкомыслия. Частенько повторял: «У нас в Лёвенбурге...», въедливо требовал «особо консервативный» галстук, с негодованием отказался от штучного жилета, остановился на черном, однобортном, без лацканов.
Вышколенных приказчиков он, конечно же, допек этим занудством невероятно, хотя они, как полагается,
своих чувств не выдавали, продолжая с невероятной предупредительностью порхать вокруг клиента. Правда, один, самый молодой, с непроницаемым лицом предложил господину Фихте коричневые штиблеты — судя по быстрым смешливым взглядам, которыми обменялись остальные двое, отнюдь не по невежеству. Смерив его ледяным взглядом, Бестужев отрезал:
— Молодой человек, даже у нас в Лёвенбурге прекрасно известно, что с сюртуком носят только черную обувь...
Молодой человек принялся извиняться, в глубине души, конечно, недовольный, что не удалось выставить неприятного покупателя на посмешище, заставив его появиться на улице в коричневой обуви при сюртуке — это в Вене-то, бывшей наряду с Лондоном законодательницей европейской мужской моды... Бестужев принялся перебирать галстуки, заставив показать не менее двух дюжин. В результате часом позже на Рингштрассе появился другой, почти неузнаваемый человек: выше помянутый наряд, вдобавок черный котелок и пенсне (с простыми стеклами), по виду — типичный банковский служащий или озабоченный карьерой чиновник. Подобные молодые люди, одетые старообразно, в любой стране воспринимались с затаенной насмешкой, и взгляды прохожих на них особенно не задерживались. Что Бестужеву и требовалось. Те, кто видел его прежде, наверняка не обратили бы внимания на подобного субъекта, в котором за версту чувствовался карьерист, педант и зануда...
Завидев издали стоянку фиакров на Луизенштрассе, он слегка, замедлил шаги, перешел на другую сторону улицы: нет, все было в порядке, никто за ним не следил.
И на стоянке он не обнаружил никого, подходившего бы на роль соглядатая. Правда, это ни о чем еще не говорило: агент, и не один, мог располагаться прямо под носом, сидя на облучке в облике обычного извозчика. Охранное отделение держало изрядное количество подобных «извозчиков», не отличимых от натуральных — и полицейские власти других стран не отставали...
Неспешной походочкой скучающего фланера он прошел мимо полудюжины фиакров и, обнаружив Густава (как обычно, подремывающего с открытыми глазами на козлах в характерной ссутуленной позе), направился прямо к нему. Распахнул дверцу и, подражая говору здешних светских хлыщей, громко распорядился:
— Ку-учэр, в Пра-атэр!
Хлопнул дверцей, расположился на сиденье. Густав, разумеется, не стал интересоваться личностью пассажира, он моментально стряхнул сонную одурь, достал кнут из железной трубки и прикрикнул на лошадей.
Дорога эта была Бестужеву уже достаточно знакома — и он заранее наметил местечко, подходящее для задушевного разговора. Все время пути он старательно поглядывал назад с помощью зеркальца, но не обнаружил сзади слежки.
Когда они оказались на достаточно узкой аллее, обсаженной раскидистыми липами, Бестужев открыл окошечко и крикнул:
Кучер, остановите!

Роман "Комбатант" - четвертая книга в серии "Приключения Алексея Бестужева". Погоня за дальноглядом - аппаратом Штепанека - продолжается по улицам и предместьям Парижа. Сыщик Бестужев оказывается в европейском логове революционеров и анархистов всех мастей и начинает настоящую "охоту на дьявола". Кто - кого? Невероятные интриги, невыносимое напряжение сюжета, доскональное знание темы. Александр Бушков подтверждает репутацию искусного мастера оживления истории в самых увлекательных жанрах.