Марокко. Год в Касабланке

ГЛАВА 1

Два тростника пьют воду из одного ругья.
Но у первого стебель полый, а у второго — сахарный.
Марокканская пословица

Спокойствие сумерек таило в себе какую-то грусть. Кафе было битком набито угрюмыми мужчинами в рубахах до пят. Они потягивали черный кофе и курили темный табак. Официант петлял между столами, балансируя на кончиках пальцев подносом, на котором чудом держался стакан. И вот настал момент, когда день перешел в ночь. Посетители глубоко затягивались дымом сигарет, кашляли и смотрели на улицу. Некоторые из них выглядели озабоченно, другие дремали или просто сидели молча. Каждый вечер подобный ритуал совершается по всему Марокко, пустынному королевству на северо-западе Африки, притулившемуся к берегу Атлантики. Но стоило только остаткам солнечного света рассеяться полностью, как кафе вновь загомонило, гул голосов посетителей отчетливо пробивался сквозь шум проезжавших мимо автомобилей.
Это кафе на окраине Касабланки показалось мне загадочным местом, обладавшим душой и таившим в себе какую-то опасность. Было ощущение, что здесь обрывались защитные сети, что любой заходивший в него человек переступал черту безопасности, границу реального мира. А ведь мне хотелось не просто посетить этот город, но и жить в нем.
Моя жена Рашана, бывшая тогда беременной, возражала против этой затеи с самого начала. Особенно после того, как я принялся рассуждать о своей потребности в неопределенности и опасности. Рашана считала, что нашей дочурке нужен безопасный дом, что ее спокойному детству вовсе ни к чему экзотические декорации. Я принялся уговаривать жену, суля ей повара, горничную, толпу нянек и много солнца — бесконечного восхитительного солнца. После того как восемь лет назад Рашана переехала из Индии в Англию, ей, наверное, ни разу не удалось увидеть солнце в тусклом сером лондонском небе. Бедняжка уже почти забыла, как оно выглядит. Я напомнил ей о том, чего нам так не хватало. И рисовал самые соблазнительные картины: яркий солнечный свет, по утрам пробивающийся сквозь занавески спальни, гудение шмелей в кустах жимолости, густые ароматы узких улочек, где на прилавках выставлено разноцветье приправ — сладкого перца, куркумы, корицы, зиры и шамбалы. И все это в стране, где семейный уклад до сих пор остается основой жизни, где традиции не отступают и где дети, подрастая, понимают, что такое честь, гордость и уважение. Я устал от нашего жалкого существования, устал от крохотной квартирки, сквозь тонкие, как бумага, стены которой постоянно были слышны крики и ссоры соседей. Мне хотелось спрятаться в большом доме, в котором, как в сказках «Тысячи и одной ночи», были бы арки и колоннады, высокие двери, вырезанные из ароматного кедра, внутренние дворики с укрытыми от посторонних взглядов садами, конюшня и фонтаны, фруктовые деревья и много-много комнат.
Но каждому, кто хоть однажды пытался покинуть сырые английские берега, необходимо найти в качестве оправдания массу уважительных причин. Меня всегда удивляло, как первым колонистам, отправившимся на «Мейфлауэре» покорять Северную Америку, вообще удалось отплыть куда-то. Друзья и родственники всегда относились к людям, желавшим уехать из Англии, как к сумасшедшим. И я тоже не был исключением. Сначала мои планы покинуть страну были просто осмеяны, а уж когда до окружающих дошло, что я собираюсь не в привычные для убежища места — на юг Франции или в Испанию, — они перешли к активным нападкам. Чего только мне не пришлось выслушать: и что я напрочь лишен чувства ответственности, и что я негодный отец, и что я мечтатель, все прожекты которого обречены на неудачу.
На меня усиленно давили, желая, чтобы я оставил свою мечту. Давление это оказалось настолько сильным, что я чуть было не отступил. Но как-то унылым зимним утром я проходил мимо толпы, собравшейся на одной из центральных улиц Лондона. В центре ее полицейские прижали к земле пожилого мужчину. Он был одет как деловой человек — отутюженная белая рубашка, шелковый галстук, костюм-тройка с пышной красной гвоздикой в петлице. Выказывая свою эксцентричность весьма странным образом, он снял брюки и надел на голову трусы. Полицейские, не удивляясь ничему, старательно пытались застегнуть наручники на его руках, заведенных за спину. Стоявшая рядом молодая женщина визжала, требуя у представителей власти запереть «безумца».
После того как возмутителя спокойствия затолкали в бронированный полицейский фургон, он обернулся и прокричал:
— Не тратьте понапрасну свою жизнь, подражая другим! Будьте самими собой! Стремитесь к своей мечте!
Стальные двери захлопнулись, машина быстро уехала, толпа разошлась. А я остался. Я стоял и размышлял об увиденном, задетый за живое словами этого якобы безумца. А ведь он был прав. Мы живем в обществе подражателей, зашоренных островным менталитетом. И именно тогда я пообещал себе, что впредь не стану следовать тому, что ожидают от меня другие люди. Я рискну всем и покину остров, и увезу свою семью. Вместе мы станем искать свободу и страну, живя в которой сможем быть самими собой.
Вечернее движение в Касабланке настолько напряженно, что это не идет в сравнение ни с каким другим городом. Но такого безумия, как тогда, в тот памятный день поздней весной, когда я приобрел Дом Калифа, не было никогда. Помните, я просидел в этом кафе целый день в ожидании встречи с нотариусом. Он назначил мне ее у себя в конторе в восемь вечера. Без пяти восемь я положил монету на стол, вышел из кафе и пересек улицу. Я прошел мимо гостиницы со стеклянным фасадом, по углам которого гордо возвышались финиковые пальмы. Рядом с гостиницей стоял пустой туристский автобус, а за ним — пара тележек, запряженных ослами и доверху нагруженных перезрелыми фруктами. В следующий момент я уже поднимался по изогнутой лестни це обветшалого здания в стиле ар-деко. Я постучал в дубовую дверь на четвертом этаже. Нотариус открыл ее, сухо поприветствовал меня и проводил в свой кабинет.
На столе лежал официального вида документ на арабском языке. Нотариус сказал, чтобы я прочел его.
— Я не знаю арабского.
— Тогда просто подпишите, — ответил он, разглядывая золотой «ролекс» на своем запястье. Он протянул мне ручку «монблан». Я подписал документ, как и было велено. Нотариус встал и подвинул по столу в мою сторону тяжелый железный ключ, заметив:
— А вы очень рисковый человек.
Я задержался на мгновение, чтобы заглянуть ему в глаза. Он встретил мой взгляд совершенно спокойно. Я взял ключ. И тут сила мощного взрыва бросила меня на землю. Окна распахнулись внутрь с впечатляющей энергией, разбитое стекло градом разлетелось по всему кабинету. Оглохший, осыпанный осколками и совершенно не понимающий, что происходит, я еле поднялся. Ноги тряслись так сильно, что мне было трудно стоять. Безукоризненно одетый нотариус ловко спрятался под письменным столом; похоже, у него уже был опыт подобного рода. Он молча поднялся, отряхнул стекло с плеч, поправил шелковый галстук и открыл дверь, чтобы я вышел.
На улице кричали и бегали в разных направлениях люди; гудела пожарная сигнализация, ревели сирены полицейских машин. Была и кровь. Много крови, разбрызганной по лицам и по порезанной стеклом одежде. Я был слишком потрясен, чтобы как-то помочь раненым, которые вереницей выходили из гостиницы со стеклянным фасадом. Пока я наблюдал за ними (всё выглядело, как в замедленной съемке), ко мне неожиданно подъехало маленькое красное такси.
Водитель отчаянно закричал, высунувшись из пассажирского окна:
— Etranger! Monsieur etranger!* Быстрее сюда, здесь опасно для иностранцев!
Я забрался в машину, и таксист крутанул руль, вливаясь в общий поток движения.
— Это террористы, террористы-смертники, — разъяснил он ситуацию. — Они устраивают взрывы по всей Касабланке!
Красный «пежо» пробирался в западном направлении, стремясь выехать из центра города. Но я думал не о том, что происходило на дороге, не о бомбах и не о пролитой крови, я думал о жене, которая была там, дома, в Лондоне. Мне виделось, как экстренные сообщения буквально разрывают экран телевизора, и я представлял, как бедная беременная Рашана прижимает нашу малышку к своему уже такому большому животу. Я был уверен, что теперь у жены просто не хватит духу согласиться принять новую культуру и осуществить мои мечты. Ее и раньше пугало марокканское мусульманское общество, особенно после теракта 11 сентября и второго конфликта в Персидском заливе. Но поворачивать назад было поздно. Деньги уплачены, документы подписаны и проштампованы не раз и не два.
Ключ был у меня в руке. Символ будущего или, возможно, свидетельство дурацкой покупки. Я смотрел на него, разглядывая древние бороздки на железе, и клял себя за то, что так легкомысленно нарываюсь на опасность.
В этот момент водитель нажал на тормоза.
— Мы приехали! — воскликнул он.

* Иностранец! Господин иностранец! (фр.)

Мой интерес к Марокко объясняется многими причинами. Им нет числа, и возникли они давным-давно. Отец мой был афганцем по национальности, и сколько я помню себя в детстве, он всегда мечтал увезти нас на родину. Но долгая война, которую пришлось выстрадать этому народу, так и не позволила нам отправиться к неприступным вершинам Афганистана. Поэтому с того самого времени, как мы с сестрой обрели способность ходить, нас усаживали в семейный автомобиль-универсал, на крышу которого горой складывались пластиковые чемоданы, и наш садовник вез нас прочь от скучных спокойных лужаек английской сельской местности через Францию и Испанию прямо к горам Высокого Атласа в Марокко.
Отец хотел дать нам, детям, возможность хотя бы отчасти представить, как выглядела его родина. Нам открывались пестрые ковры горных перевалов и крутых ущелий, пустынь и оазисов, величественных старинных городов-крепостей, культура которых была тесно связана с племенными законами чести и уважения. Моя мать получала огромное удовольствие от покупок, азартно торгуясь с местными продавцами и приобретая всякую всячину: от кафтанов до свечей; а еще она не упускала случая попытаться уговорить многочисленных хиппи, которых мы встречали по дороге, вернуться в свой далекий дом, к родителям.
Во время каждой такой поездки дорога в горах с последующим спуском к вздыбленным дюнам Сахары, где устало брели «синие люди», кожа которых впитала в себя краску их одежды цвета индиго, занимала несколько недель. В дороге мы часто останавливались — сходить в кустики, поесть плодов кактуса и потратить свои карманные деньги на обломки аметиста, что продавали возле каменоломен. Самое раннее мое воспоминание — это большой, окруженный стеной город Фес. Узкие, не шире бочонка, тускло освещенные очаровательные улочки, мощенные булыжником, где на прилавках под открытым небом продавалось все, что душе было угодно. Горы специй и свежесобранных трав и фруктов: шафран, анис, паприка, маринованный лимон и горы блестящих маслин; кедровые шкатулки, инкрустированные верблюжьей костью; ароматные кожаные сандалии и терракотовые горшки; грубые берберские ковры и кафтаны с позолотой; амулеты и талисманы.
Вне всякого сомнения, для меня самыми любимыми уголками сука были те, где черные маги покупали все необходимое для своих заклинаний. Стены этих лавок были увешаны клетками, в которых сидели живые хамелеоны, кобры, саламандры и жалкого вида орлы. У стен стояли побитые временем шкафы с ящиками, по рассказам отца, наполненными до краев сушеной китовой кожей, волосами мертвецов и другими подобными вещами.
Марокко добавило ярких красок моему рафинированному английскому детству, в котором, чаще всего одетый в рубашку из «кусачей» серой фланели и вельветовые шорты, я играл под небом, вечно затянутым облаками. Это королевство всегда было местом, куда хотелось убежать, местом, где все ощуща лось удивительно ярко, и что самое важное — меcтом, имевшим душу. И теперь, когда я сам обрел семью, я счел своим долгом одарить тем же собственных детей — добавить красок в палитру их восприятия культуры. Конечно, было бы проще сдаться и не совершать такого грандиозного побега с Британских островов, но что-то подгоняло меня изнутри: ощущение того, что если я сейчас не воспользуюсь этой возможностью, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
Существовала и еще одна причина, склонявшая меня в пользу Марокко. Мой дедушка по отцовской линии последние годы своей жизни провел на небольшой вилле на морском берегу в Танжере. Смерть любимой жены, которой было всего пятьдесят девять, сломила его. Не в силах справиться с воспоминаниями, дедушка переехал в Марокко, поскольку они никогда не бывали там вместе. Однажды утром, следуя своим обычным маршрутом вниз под горку от кафе «Франс» к дому, он был сбит сдающим назад грузовиком, перевозившим кока-колу. Весь в крови и без сознания, он был спешно доставлен в больницу, где и скончался спустя несколько часов. Я тогда был слишком мал даже для того, чтобы запомнить дедушку, но все равно у меня осталось грустное чувство.

Как известно, Восток - дело тонкое. В этом на собственном опыте убедился респектабельный англичанин, который, устав от капризов британской погоды и бешеного темпа западной цивилизации, решил переселиться вместе со своим семейством из туманного промозглого Лондона в благоухающие сады Северной Африки. Но, как выяснилось, если ты хочешь стать полноправным местным жителем, мало просто купить дом в Касабланке и в совершенстве выучить арабский язык. В Марокко европейцу для того, чтобы его уважали, необходимо как минимум научиться есть квашеные лимоны и общаться с джиннами, а также обзавестись гаремом. Прочитав эту увлекательную книгу, полностью основанную на реальных событиях, вы узнаете немало интересного: каким образом очистить жилище от злых духов, для чего нужен колодец без воды и от каких болезней можно вылечиться отварными улитками, а также массу других полезных сведений. И как знать, может быть, вам тоже захочется перебраться в Марокко...