Две судьбы

Часть I. СЕСТРЫ
Глава 1. СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ
Самолет набрал высоту, табло погасло. В салоне первого класса немноголюдно, приятно освежает струя кондиционера. «Всего каких-то два часа – и дома», – удовлетворенно подумал Иван Кузьмич, отстегивая привязной ремень и удобно устраиваясь в кресле. Среднего роста, широкоплечий, солидный – преуспевающий советский руководитель, типичный представитель партхозноменклатуры. Возвращался он из поездки в Федеративную Республику Германии – провел там две недели в составе советской делегации.
Сидевший неподалеку от него известный журналист-международник Чижевский, узнав Ивана Кузьмича, удивился: «Да это никак Григорьев, собственной персоной?!»
– Интересно знать, – повернулся он к Веснину, работнику советского посольства в Бонне (они были в близком знакомстве), – почему Григорьев летит отдельно от всей делегации?
– А кто такой Григорьев? Шишка какая-нибудь? – поинтересовался Веснин.
– Не «какая-нибудь», а весьма значительная, – охотно разъяснил Чижевский. – Фактически ведает в аппарате ЦК распределением материальных благ. С тобой, как с другом, буду откровенен. – Он понизил голос: – За последний год дважды к нему обращался – машина мне понадобилась и путевки в спецсанаторий.
– Ну и как? Судя по результатам, ты, Лев Викторович, встретил взаимопонимание? – съехидничал Веснин; присмотрелся. – Хотя и вправду – впечатление производит приятное. Такое открытое русское лицо...
– Поверь, он вполне на своем месте. С ним и дело иметь приятно. Все решил оперативно, без волокиты. Мужик простой, но палец ему в рот не клади. Чувствуется – уважают его и побаиваются. Говорят, скоро возглавит всю службу. Шеф-то у него дряхловат, постоянно болеет.
– Ну, на его месте не слишком бы я надеялся, – усмехнулся Веснин. – Сам знаешь эту систему: старик руководит не приходя в сознание, пока не вынесут... сам понимаешь, как.
– Попробую-ка с ним пообщаться, – поднялся с кресла Лев Викторович, лукаво подмигнув. – Нельзя упускать такой случай!
Чижевский, спецкор «Правды» по германоязычным странам, занимал видное положение в журналистике: его острые аналитические статьи известны миллионам читателей. Конечно, и Григорьев хорошо его знает и помнит. Лев Викторович уверенно, непринужденно направился к нему, намереваясь выразить свое почтение и обменяться несколькими словами.
– Прошу прощения, Иван Кузьмич, не помешаю? – подсев на свободное место рядом с Григорьевым, попытался он завязать беседу. – Мы ведь немного знакомы? И на приемах встречались, и разными пустяками вам надоедал. А я не из тех, кто забывает добро.
Иван Кузьмич вежливо кивнул, не проявляя, однако, видимого желания вступать в разговор.
– Погода хорошая, прибудем без опозданий! – бодро начал Чижевский, как бы не замечая, что сосед не расположен к общению. – А почему вы отдельно от всех? Если это, конечно, не государственная тайна.
Григорьев досадливо поморщился – не любил откровенничать с дотошными журналистами – береженого Бог бережет; однако ответил вполне дружелюбно:
– Пришлось задержаться, уладить кое-какие взаиморасчеты. Вы знаете – это мои вопросы.
– Ну а каковы ваши впечатления? Вы ведь первый раз посетили ФРГ, – продолжал расспрашивать Чижевский.
– Активно загнивают, – усмехнулся Иван Кузьмич. – Вконец затоварились. Им бы наш рынок сбыта!
– Удалось побывать в театрах, в магазинах? С жизнью, бытом познакомиться? – не отступал журналист. – Как насчет новинок техники? До чего радиоэлектроника у них вперед шагнула! Не сравнить с нашей! – Не дождавшись ответа, восторженно указал он на коробку на верхней полке. – Вот везу подарок шефу – у него на днях юбилей: магнитофон на транзисторах. То-то обрадуется! А вы тоже, наверно, отдали должное техническому прогрессу? Чем побалуете домашних? – осторожно коснулся он «деликатной» темы.
Иван Кузьмич безразлично пожал плечами, бросил с деланным пренебрежением:
– Времени не было на такие пустяки, слишком плотный график работы. Уставал я очень. А в выходные дни – сами знаете: экскурсии, приемы. Со страной хорошо познакомили, а вот развлечения – этого не получалось. – И взглянул на журналиста с чувством вежливого превосходства, подумав ехидно: «Пусть знают: в ЦК партии интересы не такие мелкие, как у них, щелкоперов».
– Извините, Лев Викторович, нездоровится мне немного. – Григорьев взял газету, твердо решив положить конец непрошеному интервью. Но при этом широко, по-свойски улыбнулся Чижевскому. – Все мысли, понимаете ли, уже дома...
«Не надо обижать пишущую братию, – мелькнуло деловито, – кто знает, с кем он дружбу водит... Небось на самый верх вхож».

Около полудня в просторной квартире «сталинского» дома зазвонил телефон; Агаша, домработница Григорьевых, сняла трубку.
– Алло! Кого вам? Вера Петровна! – позвала она хозяйку. – Это вас спрашивают!
В гостиной, меблированной гарнитуром красного дерева, Григорьева, гладко причесанная миловидная шатенка, с ясными серыми глазами, перелистывала, сидя на диване, журнал «Здоровье». Элегантный темный костюм красиво обрамлял ее привлекательную молодую полноту. За стеной кто-то разыгрывал на фортепиано упражнения.
Вера Петровна подняла трубку:
– Прилетает?! Когда? – А во сколько заедете? Через час? Нормально! Будем готовы! – И она радостно отправилась звать дочь. – Света, солнышко! – Худенькая, большеглазая девочка лет пяти-шести усердно занималась в кабинете музыкой. – Папочка наш сегодня прилетает! Собирайся – встречать поедем!
Весело тряхнув золотисто-русой головкой, Света охотно соскочила со стульчика, сияя синевой глаз.
– Ура! Папулечка едет! – запрыгала она, хлопая в ладоши.
Вера Петровна подхватила ее на руки, расцеловала.
– Пойдем-ка, принаряжу тебя. Пусть папуля полюбуется, какая у него дочка – красивенькая, складненькая! Только надо пошевеливаться – скоро за нами машина прибудет.
Часа через полтора персональная «Волга» Григорьевых подкатила к депутатскому залу аэропорта и встала в ряду таких же черных служебных машин. Подошли встречающие Ивана Кузьмича, помогли Вере Петровне и Свете выйти, и вся группа устремилась к входу в здание.
Улыбающийся Григорьев спустился по трапу подрулившего авиалайнера одним из первых. Пожал руки сотрудникам, крепко обнял и расцеловал близких. Все проследовали через депутатский зал, где ожидал багаж, к машинам.
Иван Кузьмич с начальственной теплотой попрощался:
– Спасибо, товарищи, за встречу, очень тронут. Когда приступлю к работе? Завтра же! Отдыхать некогда – надо срочно писать отчет. – И, как бы отвечая на немой вопрос, со значением добавил: – Ну да, Самому. Есть о чем доложить!
В машине ждали жена и дочь; водитель услужливо распахнул переднюю дверцу.
– Нет-нет! Сегодня я сзади сяду – поближе к своим. Трогай! – Григорьев блаженно откинулся на спинку заднего сиденья и обнял жену. – Наконец-то! И расслабиться можно, и стать самим собой! Как же я соскучился по своим ненаглядным! Скорее бы очутиться дома!
– Ты хоть нормально там питался, Ванечка? – желая о многом расспросить и не зная, с чего начать, задала «дежурный» вопрос Вера Петровна.
– Принимали нас, можно сказать, по-царски. Обстановка, обслуживание – получше, чем у нас в ЦК. Словом, западный сервис! Это они умеют, сволочи! – покосившись на водителя, добавил Григорьев тихо.
– Кормили на убой – и на выбор: французская кухня, китайская, еще черт знает какая... Вку-усно все! Но разве с твоей готовкой сравнится, Веруся? – вовремя спохватился он, улыбаясь. – Ты же у нас признанная мастерица!
– А что делали в свободное время? Развлекались поди? – затронула Веруся щекотливую тему.
– Да что ты! Какие там развлечения, родная! – посетовал Григорьев, немного переигрывая. – Будто не знаешь, какая обстановка? Холодная война – все время начеку. За день так выматывались – скорей бы в отель да на боковую!
– Знаю я эту вашу «боковую»! – шутливо, недоверчиво вздохнула она, прижимаясь к мужу. – Не одну бутылку небось опорожнили.
– Напрасно беспокоишься, Веруся, – самодовольно ухмыльнулся Иван Кузьмич. – Лишнего не приму, сама знаешь. Совсем не пить нельзя – чужаком станешь. Но как некоторые – неважно кто – себе позволяют... – рассмеялся он, очевидно вспомнив комичный эпизод. – Упаси Бог! На то у меня голова на плечах имеется. Разве не доказал?
Машина уже выехала на Кутузовский проспект и приближалась к дому Григорьевых.

– Спасибо, Женя, – поблагодарил Иван Кузьмич молодого водителя, когда тот внес чемоданы в прихожую. – Оставь вещи здесь и на сегодня можешь быть свободен. Завтра заедешь в обычное время, – добавил он, видя, что водитель замешкался.
– Ванечка! Обед подавать? Проголодался с дороги? – заглянула в прихожую Вера Петровна – она уже успела переодеться в домашнее и выглядела свежей и привлекательной.
– Мне-то есть не хочется. – Иван Кузьмич взял в руки по чемодану. – Да что на меня равняться! Вы же не обедали? Вот отнесу в спальню и составлю вам компанию. – Он подумал. – Но если немного потерпите, – таинственно улыбнулся, предвкушая удовольствие, – откроем сначала, – и кивнул на чемоданы, – взглянем, что я вам со Светочкой привез, а? Как ты на это смотришь?
– Положительно! Нам же обед не пойдет впрок, если ты будешь только присутствовать. Будь по-твоему, полюбуемся на гостинцы! – И, взяв оставшиеся сумки, Вера Петровна последовала за мужем.
Уютная спальня Григорьевых была обставлена стильной мебелью под карельскую березу; гарнитур стоил недешево. Иван Кузьмич раскрыл чемоданы и принялся извлекать роскошные подарки и раскладывать на широкой кровати.
– Не хотел говорить при посторонних, но грешно же из Германии обратно везти валюту. У нас в «Березке» такого и в помине нет! – победно взглянул он на жену. – Выкроил вот время на покупки, хоть и не без труда.
– Ну и изобилие у них товаров! – Он невольно понизил голос: – Прямо как при коммунизме. Мы его строим, строим, – голос его зазвучал саркастически, – а они, глядь, уже построили! Тут и призадумаешься... Нелогично ведь получается? – Иван Кузьмич осекся – зашел слишком далеко, даже перед женой. – Надеюсь, угодил? Точно твои размеры, из самых лучших магазинов! Не поскупился! Тебе будут завидовать! Смотри, какие платья, а?!
Вера Петровна растерянно развела руками.
– Куда мне, Ванечка, столько?.. Ты же знаешь, кроме дачи, я нигде не бываю... В театр раз в год ходим – тебе все некогда. На приемах мне с тобой бывать не положено. Перед родными выпендриваться грех – они так нуждаются...
– Ничего, будешь красоваться перед подругами, знакомыми, – полушутя-полусерьезно успокаивал Григорьев. – Мое положение обязывает – ты должна хорошо одеваться. Да тебе и самой приятно все это иметь – я же вижу!
Иван Кузьмич ласково привлек к себе жену, крепко обнял и поцеловал. Она благодарно ответила на поцелуй – и с трудом вырвалась из его объятий, шепча:
– Ванечка, милый, погоди немного, остынь! Нас ведь ждут с обедом. Позови Светочку! – пустила она в ход верный прием. – Лапуся не дождется, когда ты покажешь ей подарки.
– Ну конечно, Боже мой! – опомнился Григорьев, переводя дыхание. – Прошу у суда снисхождения! Сама знаешь, родная, как ты на меня действуешь. Ведь не были вместе две недели!
– Светочка, лапочка! – громко позвал Иван Кузьмич дочку. – Иди скорей сюда! Ведь знаю – ты где-то здесь, рядышком.
Девочка стремглав вбежала в спальню и повисла на шее у отца. Он расцеловал ее и поставил на ноги.
– Ну, расскажи папе, как ты тут в мое отсутствие? Маму слушалась? – Попытка придать голосу строгость не удалась: – Ладно, доченька. Знаю, ты у нас послушная, умница и всегда ведешь себя хорошо. А как у тебя идут дела по музыке? Скажи папе правду: трудно приходится?
– Да нет, не очень. Мне нравится, – тихо проговорила Света. – А что ты мне привез? Покажи! – без обиняков перешла она к более интересной теме.
Иван Кузьмич разложил перед дочерью груду подарков: тут и красивая, яркая одежда, и туфельки всякие, и забавные механические игрушки, и, конечно, большая, роскошная кукла. Не проявив никакого интереса к нарядам и бегло взглянув на игрушки, Света все внимание сразу перенесла на куклу.
– Я назову ее... Машенька! – радостно заявила она, прижимая новую куклу к груди. – Буду ее любить больше прежней! Как я плакала, папочка, когда ее разорвала Вовкина Чапа! Посмотри, разве она не самая красивая?
– Твоя Маша красивее всех кукол в Москве, – охотно подтвердил Григорьев, целуя дочь.

За празднично накрытым столом с хозяином дома во главе, кроме Веры Петровны и Светочки, сидели соседи Григорьевых, супруги Винокуровы, и Евдокия Митрофановна – родственница, приехавшая погостить.
Борис Ефимович Винокуров возглавлял машиностроительный трест; жена его, Капитолина Львовна, преподавала английский в вузе.
Иван Кузьмич увлеченно рассказывал обо всем, что видел в ФРГ, а если что спрашивали, отвечал охотно – подробно и остроумно. Борис Ефимович – он там тоже побывал, в командировке, – изредка его дополнял.
– А кто эта пожилая женщина? – вполголоса спросил он жену, указывая глазами на Евдокию Митрофановну. – Впервые ее вижу. Родственница?
– Родная тетка Веры. Вырастила ее и младшую сестру после смерти матери, – так же тихо пояснила Капитолина Львовна.
– А что стряслось с родителями?
– Отец погиб в сорок третьем, мать вскоре умерла от тифа. Тетя Дуся заменила сироткам родителей – они их едва помнят.
– Значит, тетка им как мать?
– Ну да. Вера очень ее любит. А живет тетя Дуся вместе с младшей сестрой – Варей.
Действительно, хоть и тяжелое житье-бытье в деревне, Евдокия Митрофановна знала, что незамужняя Варвара, медсестра в сельской больнице, нуждается в ней больше, чем старшая сестра. Вот и отклонила настойчивые просьбы Веры Петровны (хоть старшенькая и была всегда ее любимицей) переехать к ней в столицу, помогать растить Светочку.
– Вон у тебя сколько помощников! – отбивала она обычно очередную атаку Веры Петровны. – И домработница, и шофер продукты на дом доставляет, и в садике Светку обхаживают как принцессу! А у бедной Варьки после дежурства и сготовить сил не остается. Так что поживу в деревне, пока здоровья хватит, – заключала она, горестно вздыхая: нет ведь для нее никого ближе Верочки, да и та к ней привязана всем сердцем, ей одной открывает сокровенное.
Винокуровы, извинившись, покинули праздничное застолье – к ним неожиданно приехал сын, надо с ним побыть.
За чаем Иван Кузьмич поинтересовался делами в деревне:
– Митрофановна! Расскажи-ка теперь ты, что нового в наших краях? Как дела у Варвары? Как поживают соседи Ларионовы? Есть ли вести от их Сеньки? Мы ведь с ним, пацанами, немало вместе набедокурили.
Тетя Дуся неохотно оторвалась от шоколадно-вафельного торта – обожала его, да редко видела.
– А что хорошего в деревне-то, Вань? У Варьки – без перемен. Только и знает – с работы и на работу. А младший Ларионов сгинул: где-то он на Камчатке, родителей забыл. Рыбачит там вроде. Старики его совсем захирели. Как приусадебный участок у них отрезали, продали они скотину – одной картохой питаются. Да ты будто не знаешь, – взглянула она на него с укором, – ничего нонче нет в деревне! Это не как у вас – разносолы. В магазине пусто, как в войну. Да ты, Ванюша, не подумай худого, – поспешно добавила она извиняющимся тоном. – Дай-то вам Бог! Хоть вы хорошо живете. А деревенским туго приходится.
– Это оттого, старая, что разленился народ, работает спустя рукава, – нравоучительно возразил Григорьев. – Посмотрела бы, как трудятся люди в той же ФРГ. Какое качество, какая производительность! Ленин что говорил? «Коммунизм – это высшая производительность труда», – привычно процитировал он.
– Ванечка, ради Бога! – вмешалась Вера Петровна. – Не надо тете Дусе про коммунизм... Им в деревне и без того тошно!
– Как же, построють у нас коммунизьм! – подала голос Евдокия Митрофановна, сбиваясь на деревенский говор. – Денег не платют и жрать нечего! Кто же стараться работать-то будет? Да обратно же скотине кормов не хватает!
Григорьев досадливо наморщился. «Ну и глупая старуха! Объяснять ей – пустое дело», – подумал он. Но жена так любит тетю Дусю. И он терпеливо продолжал приводить свои доводы:
– Неправильно хозяйствуете! Нет кормов, говоришь? А кукурузу посеяли? Вот она, палочка-выручалочка! Хрущев учит-учит, а вы... Директиву партии выполнять нужно.
– Она же, эта кукуруза, не растет у нас, Ваня. С ней только зря силы потратили, – робко вставила Евдокия Митрофановна. – Начальство с ног сбилось, народ замордовали, а толку чуть!
– Бездарное у вас начальство! Но ничего, партия строго спросит с нерадивых руководителей, – не терпящим возражений тоном заключил Иван Кузьмич. – Хрущев всерьез за дело взялся. Сказал – к восьмидесятому году наш народ будет жить при коммунизме, и мы эту задачу выполним! Будем работать до седьмого пота!

Григорьев своим ключом открыл дверь квартиры, положил красивый кожаный портфель на кушетку, снял дубленку, убрал в шкаф. «Вера еще с вокзала не вернулась, – подумал недовольно. – Вечно носится с родней». В роскошно отделанной ванной умылся, вытерся пушистым полотенцем, аккуратно причесал остатки белесых волос. Вернувшись в холл, взял со столика стопку газет и направился в гостиную – почитать, пожалуй, до прихода жены.
– Веруся, ты уже дома?! – удивленно воскликнул он, увидев жену: лежит на диване, лицо заплакано. – Когда же ты успела проводить Митрофановну и вернуться? А слезы почему? Не прячь глаза, я же вижу! Что случилось, ты нездорова? – расспрашивал он встревоженно.
Вера Петровна вытерла платочком глаза и судорожно вздохнула.
– Тетя Дуся настояла, чтобы я не ждала отправления. Мы с Женей сразу вернулись, и я его отпустила. А как ты добрался?
– Взял дежурную машину. Но ты мне зубы не заговаривай! Выкладывай, что тебя так расстроило! – нетерпеливо потребовал Григорьев, чувствуя ее нежелание объясняться.
Вера Петровна, откинувшись на спинку дивана, печально посмотрела на мужа. Помолчала немного, снова вздохнула – не решалась, видно, начать неприятный для обоих разговор.
– Сам знаешь, Ванюша, как тяжело живут тетя Дуся и Варя. Собрала я и отправила в деревню все, что смогла: продукты там самые необходимые, одежду кое-какую для сестры. Ей мужа бы найти пора, а она разута и раздета! – произнесла она извиняющимся тоном, будто в этом ее вина.
– Ну и правильно сделала! Бог делиться велел с ближними, – облегченно вздохнул Григорьев; сел рядом с женой на диван, ласково погладил ее по голове. – Плакать-то зачем?
– Не могу спокойно думать об их тяжелой жизни, когда мы тут как сыр в масле катаемся. Кусок в горло не лезет! – В глазах Веры Петровны вновь заблестели слезы. – Ну разве это справедливо, Ванюша? – Она придвинулась к мужу, взяла его за руку. – Тетя Дуся всю жизнь в колхозе горбатилась. Варя вкалывает и днем и ночью – людей лечит. Не заслуживают они разве лучшей участи? Почему только нам жить по-человечески?
Григорьев плотно сжал губы и сурово посмотрел на жену.
– Ну вот, только этого недоставало! Что на тебя сегодня нашло? Вдруг совесть заговорила. Ты же у меня не дуреха! – воскликнул он, выдернув руку и хлопнув ею по колену. – Мы всегда лучше других жили, – продолжал он убежденно. – Знаешь ведь: на данном этапе действует принцип социализма – «каждому по труду». А мой труд – не чета обывательскому! Уравниловки нет и не будет! У руководителей и впредь будет материальных благ больше – с учетом ответственности. Это нам положено по праву. Не стыдиться, а гордиться надо!
– Ну а как людям в глаза смотреть? Ведь вокруг такая нищета! Когда же и для них жизнь станет лучше? – не сдавалась Вера Петровна.
Григорьев встал с дивана и ласково, но решительно протянул руку жене.
– Успокойся, Веруся, хватит кукситься! Все, что мы имеем, предоставлено нам государством по заслугам – заработано моим нелегким трудом. Поверь, скоро весь народ будет жить лучше. Нужно только выполнять программу партии, всем лучше работать, и мы этого добьемся! – Он помолчал. – Но вот о чем хочу тебя попросить: помогай родне сколько хочешь, но встречайся с ними пореже, чтобы разница в положении не колола глаза. И еще – надеюсь, подумав, ты со мной согласишься: пожалуйста, не приближай к себе людей не нашего круга. Чем выше становится мое положение, тем разборчивее мы должны быть в выборе друзей и знакомых.

Степан Алексеевич Розанов сидел за столом в бедно обставленной комнате своей малометражной «хрущевской» квартиры, проверяя школьные тетради. «Хрущобами» прозвали тесные квартирки в пятиэтажных домах – в 60-е годы дома эти как грибы росли в окраинных районах Москвы; цель – поскорее расселить коммуналки. Разномастная мебель досталась Розанову по наследству от родителей: на приобретение новой, более современной, у хозяев недостало средств.
Крупный, слегка сутуловатый, как многие высокорослые люди, с красиво посаженной головой и волнистыми золотисто-русыми волосами, Розанов выглядел бы привлекательным, если бы не старомодный, мешковатый костюм и неухоженная, плохо подстриженная бородка.
«Опять просижу до одиннадцати, – уныло подумал он. – Не успею прочитать новый материал – завтра рано вставать». Невеселые мысли завладели Розановым, мешая работать. «За последний месяц ни на шаг не продвинулся с диссертацией. А ведь замечаний не так много, – мысленно упрекнул он себя. – Но куда денешься? Нужно кормить семью. Придется снова взять нагрузку в вечерней школе. А то Лидия загрызет». Словно подтверждая эти опасения, из кухни донесся грохот посуды – ее явно швыряли.
– Ну вот, легка на помине! – испуганно прошептал Розанов. – Сейчас начнется очередной концерт! Теперь и за полночь не управиться!
В дверях появилась Лидия Сергеевна – высокая, яркая брюнетка; ее красивое лицо дышало неприкрытым гневом.
– Нет, ты прямо полное ничтожество! – без предисловий набросилась она на мужа. – Это надо же! Отказаться от поста директора спецшколы! Зиночка, секретарша, мне все доложила. – Перевела дыхание и исступленно завопила: – Не умеешь командовать, руководить коллективом?! А что вообще ты можешь? Доколе прикажешь считать рубли до получки?
– И чего из-за такого лопуха все переживают?! – продолжала она уже потише, но голосом, полным презрения. – Ни на что ты не годен! Ни как муж, ни как отец. О дочери хотя бы подумал! Почему она должна быть хуже других, бедняжка? – Наденька, детка! Поди сюда на минутку! – И, видя, что Степан Алексеевич сделал протестующий жест рукой, повысила голос, злобно косясь на мужа: – Иди, Надюша, посмотри на папу – совсем он тебя не любит!
Из смежной комнаты выглянула очень красивая, не по возрасту крепкая, статная девочка, с ямочками на румяных щеках, темноволосая, как мать, с ярко-синими отцовскими глазами.
Родители, как всегда, ссорятся... Надя попыталась ретироваться, но Лидия Сергеевна ее остановила.
– Подойди сюда, бедненькая моя! – приказала дочери. – Не повезло тебе на папу! – привычно запричитала она, прижимая к себе Наденьку.
Та тоже заревела в голос.
– Поплачь, родная, но знай: мама тебя в обиду не даст! Всем пожертвует, чтобы ты была счастлива! Ведь ты моя единственная радость в жизни! – проговорила сквозь слезы, искренне жалея себя и дочь.
Остро ощущая свою беспомощность и какую-то внутреннюю пустоту, Розанов сдвинул в сторону стопку тетрадок и поднялся из-за стола. Эти скандалы, хоть и стали нормой их семейных отношений, всегда выбивали его из колеи, не давали работать.
– Лида, успокойся! – стараясь держать себя в руках, примирительно попытался он объяснить. – Все не так обстоит, как ты думаешь. Ну сколько можно тебе повторять?
– Надюшенька, детка, – Розанов с силой, но нежно оторвал дочь от Лидии Сергеевны. – Иди-ка спать! Не слушай маму – видишь она расстроена? Мы с ней сами разберемся, как всегда.
Наденька не понимала – почему ее мама и папа, такие большие и красивые, все время ругаются – и продолжала горько плакать.
Степан Алексеевич взял дочь на руки, поцеловал и отнес в ее комнатку. Уложил в постель, успокоил и вернулся – надо сделать еще одну попытку помириться с женой.
– Ну как ты не понимаешь, – стараясь говорить как можно мягче, обратился он к Лидии Сергеевне, усадив ее на диван, служащий им супружеской постелью. – В настоящий момент я не могу согласиться. Если стану директором – прощай диссертация! Псу под хвост несколько лет напряженной работы! Конец мечтам об ученой степени и достойном будущем нашей семьи. Дело не только в том, что я не люблю командовать людьми и предпочитаю работать самостоятельно. Подумай сама: ну соглашусь, стану директором. Тогда придется положить все силы, чтобы оправдать доверие руководства и коллектива. На это уйдут годы, моя диссертация безнадежно устареет. Для меня это самоубийство! Такую жертву я принести не могу.
Лидия Сергеевна упрямо поджала губы, глаза ее высохли.
– Ну, конечно, дождешься от тебя жертвы! – все так же враждебно, но уже более спокойно бросила она мужу. – Ты же законченный эгоист! Сделаешь свою научную карьеру, когда мы с дочкой уже загнемся! Тоже мне профессор кислых щей!
– До чего же ты, Лида, груба и несправедлива, – устало поморщился Степан Алексеевич. – Разве я мало стараюсь для семьи? На двух работах кручусь да еще выкраиваю время для подготовки к защите. Я же не только для себя одного это делаю. Ну да Бог с тобой! Ложись спать, а мне работать нужно. – И снова занялся тетрадями.

Дождливый московский день. Крупные капли колотили в окна пустого класса обычной средней школы. К Степану, как условились, забежал после уроков его старый друг Игорь Иванов. Он усадил гостя за учительский столик, пододвинул свободный стул, сел сам и пошутил:
– Ну вот, Игорек, располагайся с удобствами. Здесь нам никто не помешает поговорить по душам. К сожалению, у меня дома обстановка к этому не располагает. Рассказывай, какие у тебя проблемы и чем могу помочь!
– Не везет мне с женщинами, Степа! Не умею вовремя в них разобраться. Сначала бурные чувства, а потом каждый раз выясняется, что настоящей любви не было. Мне еще нет тридцати, а уже – два развода, да теперь еще и квартиру потерял! В третий раз мне уже не решиться.
– Неприятное положение, согласен. Но причин для паники не вижу, – спокойно отреагировал на жалобу друга Степан. – Женятся и по пять раз. Вот то, что квартиру потерял и снова ютишься в коммуналке, – отягчающее обстоятельство. Тут я тебе сочувствую!
– А что мне оставалось делать? – понуро объяснил Игорь. – Жанна успела матушку прописать и не было никаких перспектив разменять однокомнатную «хрущовку» хотя бы на две приличные комнаты. Когда моя тетка предложила жить у нее, плюнул на все и оставил им хату.
– Главное – не раскисай, старик! «Се ля ви», как говорят французы. Ты не один в таком положении. Забыл, что я еще в первый год женитьбы собирался развестись с Лидой? И много ли выиграл от того, что до сих пор тяну эту лямку?
Иванов несогласно качнул головой.
– Не равняй меня с собой, Степа. Я бы рад был оказаться на твоем месте! Знаю, что плохо живете с Лидой, все время ругаетесь. Но она родила тебе дочь, хорошая хозяйка, трудолюбивая и, насколько знаю, тебе не изменяет. А могла бы! Потому что знаю – ты ее не любишь. Да и злится она на тебя, думаю, тоже за это.
– Может, ты в чем-то и прав, Игорек. Но мне кажется, что главная причина ее скандалов – это несостоявшиеся мечты о моей карьере и материальном благополучии. Хотя это верно, – честно признался другу Степан, – как женщине я уделяю ей недостаточно внимания. Ничего не могу с собой поделать – не по душе она мне!
– Вот видишь! А у меня наоборот: я к ним всей душой – позволяю из себя веревки вить. Полностью выкладываюсь. А они этого не ценят! Жанна дошла до того, что связалась с нашим женатым шефом. Да еще насмеялась надо мной, утверждая, будто пошла на это ради моей карьеры. Такое не прощают!
Степан недоуменно повел плечами, грустно предположил:
– А может, Игорек, нам судьбой противопоказано быть женатыми? Конечно, холостую жизнь отягощают проблемы быта. Зато – полная свобода!
– Нет, тебе этого делать нельзя! У тебя дочь растет. И мне кажется, что семейное счастье – в твоих собственных руках. А у меня – совсем другое дело! Вряд ли теперь решусь на новый брак. Да и привести жену некуда.
– Насчет дочери ты прав! – согласился Степан. – Я очень люблю Наденьку и терплю все выходки Лиды исключительно из-за нее. Все эти годы только она спасает наш брак. Думаю, и впредь многое стерплю ради ее счастья.
Он поднялся, тряхнул своей красивой головой, как бы сбрасывая тяжкий груз сомнений, и, ободряюще взглянув на старого друга, заключил:
– Я думаю, Игорек, нам все же нужно оптимистичнее смотреть в будущее. Верить народной поговорке, что «терпение и труд – все перетрут». Главное – не терять надежду, и удача непременно придет! А тебе советую, – пошутил с доброй улыбкой, – встретишь подходящую дамочку с квартирой – не теряйся, женись! Сам знаешь, Бог троицу любит!
– А что? – повеселел и Игорь, вставая. – Почему бы мне не рискнуть еще раз? Смелость – она ведь города берет! Но сейчас пойду делать в моей комнатушке ремонт. Я тетке обещал, что сегодня закончу.

– Сегодня никого не принимаю! – раздраженно заявил Василий Семенович Чайкин секретарше, входя в свой кабинет и располагаясь за большим, солидным столом.
С самого утра он пребывал в дурном расположении духа. Сначала ему испортил настроение «доброжелательный» звонок приятеля, поспешившего сообщить, что он лишен премии за квартал. В довершение Василий Семенович за завтраком поссорился с женой – из-за сущего пустяка: упрекнул, что пересолила омлет. Обычно, зная ее обидчивость, он воздерживался от замечаний, но сегодня нервы подвели. «Теперь снова надуется и дня два не будет разговаривать, гусыня», – мрачно думал Чайкин, мысленно ругая себя за допущенную оплошность. «Уж не везет, то во всем!» – вздохнул он про себя, нехотя приступая к работе.
Просторный, хорошо отделанный и оборудованный кабинет свидетельствовал о видном служебном положении хозяина. На столе – селектор, три телефонных аппарата; в углу – большой телевизор; кожаная мебель сияет новизной; на стене красуется портрет Хрущева.
Небольшого роста, нестарый еще, но уже полноватый и лысый, Василий Семенович не пользовался успехом у женщин; он и женился отнюдь не на красавице. «Ничего, с лица воду не пить, – практично рассуждал в свое время Чайкин, предлагая будущей жене руку и сердце. – Зато цветущая, крепкая и хозяйка что надо!»
С юности влюбчивый, Василий Семенович, увы, обладал столь же пылким темпераментом, сколь и невзрачной внешностью. В последнее время он страдал от недостатка женской ласки. Холодная по натуре супруга держала его на «голодном пайке», а очередной роман на стороне благополучно окончился полгода назад. «Надо что-то предпринимать, быть активнее!» – решил Чайкин, размышляя над этой проблемой. Из задумчивости его вывел неожиданный телефонный звонок.
– Как же, как же, дорогая Лидочка! – просиял он, узнав голос. – Разве можно забыть те дивные вечера в нашем санатории? Как кружились мы с вами в вихре вальса! Жаль только, был там со своим «самоваром», а не то... – намекнул он, многозначительно: разговор его заинтересовал. – Так чем могу быть вам полезен, Лидочка? Очень рад, что вспомнили обо мне.
Лидия Сергеевна звонила со службы, из Управления дошкольного обучения, где занимала скромную должность инспектора. Она прикрыла трубку рукой, чтобы не слышали сотрудники, и, понизив голос, печально призналась:
– Нужда заставила, Василий Семенович. Только вы можете помочь! Неловко отвлекать вас от дел, но у меня нет другого выхода. Долго колебалась, прежде чем к вам обратиться. – И, убедившись, что никто не подслушивает, просяще прошептала в трубку: – Мне срочно нужно с вами увидеться, Василий Семенович! Это не телефонный разговор. Когда сможете – чем раньше, тем лучше! Можно даже сегодня? Конечно, согласна! Записываю...
Обрадованная удачей, Лидия Сергеевна тут же побежала отпрашиваться у начальника. А Чайкин, положив трубку, повеселел. «Правду говорят, что жизнь в полоску! – радовался он, предвкушая удачу. – Вон ведь как дело обернулось! Плохо началось с утра – так, может, к вечеру повезет».

Готовясь принять Лидию Сергеевну, Чайкин тщательно замаскировал лысину жидкой прядью волос, «занятых» у виска, и постарался принять в кресле самую значительную, как ему казалось, позу.
«Не может сорваться. Чувствую – выйдет дело!» – с вожделением думал он, томясь в ожидании, зримо представляя томные глаза, соблазнительную фигуру, полные, стройные ноги... Такой красотки у него еще не было; не женщина – мечта!
– Прошу вас, пожалуйте, дорогая Лидочка! – забыв о «позе», бросился он навстречу входящей Розановой. – Располагайтесь поудобнее! Нам здесь никто не помешает.
Галантно помог снять шубку, повесил в стенной шкаф; тепло, дружески обнял гостью за плечи, усадил в мягкое кресло и устроился в таком же напротив.
– Ну рассказывайте, что случилось. Будьте со мной откровенны, – попросил он мягко, интимно.
Розанова привычным движением поправила пышную прическу и устремила на Василия Семеновича печальный взор.
– Видите ли, я нахожусь в тяжелом положении. – Голос ее звучал тихо, на глаза навернулись слезы. – Она потупилась. – Мне стыдно это говорить, но вам признаюсь: у меня никчемный муж! Мы едва сводим концы с концами. Терпела бы, если б не дочь! Такая она у меня чудесная, способная девочка! А мы ничего не можем ей дать. – Выдержала паузу, подняла на Чайкина полные надежды красивые глаза. – Вот я и подумала: не помогли бы вы мне устроиться на работу в вашей системе? В престижное детское учреждение. Это же в вашей власти! Вы такой влиятельный человек! – И, видя, что Василий Семенович призадумался, горячо продолжала: – Анкета у меня чистая, опыт есть – не подведу! Век буду вам благодарна! – Бросила на него многозначительный, томный взгляд. – Стань я самостоятельной – избавилась бы от постылого мужа...
– Ну что вы, дорогая Лидочка! Как вы можете сомневаться! – Чайкин ласково взял ее за руки. – Да я в лепешку расшибусь, но все для вас сделаю, что в моих силах! И даже более того, – игриво пообещал он. Подал шубку, проводил до дверей, почтительно поцеловал руку. – До скорого свидания, Лидочка! Позвоните мне в следующий четверг, в это же время.

В крошечной кухоньке, тесной, жаркой, с обшарпанным столиком и грубыми полками – убогой, в общем, – Розанова в небрежно распахнутом простеньком халатике казалась экзотической птицей, с высокой грудью и длинными обнаженными ногами.
– Входи, Мариша! Кто тебе открыл, Степан? – не отрываясь от плиты, где готовился завтрак, обернулась она к соседке.
Марина – ее близкая подруга, с ней хоть душу отведешь, поделишься сокровенным.
– Ох, Мариша, дорогая, нет у меня больше сил жить со своим кретином! Было бы куда – бежала бы без оглядки! – В очередной раз пожаловалась на мужа.
– Ты, Лид, всегда горячишься, когда ссоритесь, а потом у вас все о´кей, – скептически улыбнулась Марина. – Как же, отдашь ты такого видного муженька! Ему все бабы в округе глазки строят. Вмиг уведут!
– А вот и дуры! – зло огрызнулась Лидия. – Думают – под потолок, так и герой. А он, может, весь в ботву ушел.
– Ну так уж и «в ботву»! То-то вы дочку соорудили! Да и сама рассказывала, что отбила Степана у лучшей подруги. Зачем тогда старалась?
– А он раньше был совсем другой: интересный, в ученые обещал выйти. Верке я завидовала. Она ради Степана жениха готова была бросить. Вот я ей нос и утерла! Вечно она брала надо мной верх. А я взяла и увела у нее милого! – И вдруг снова поникла. – Да только Бог, видно, наказал меня за мои грехи! Нет у меня с ним счастья!
– Брось! Неужто Степан так плох? – Марина разыгрывала безразличие.
– А что в нем хорошего? Настоящий мужик должен обеспечивать семью! Живем в постоянной нужде... И еще... скажу тебе, подруга: уж и не помню, когда испытывала удовлетворение. Инфантильным он стал, ведет себя как эгоист... не старается, как раньше, для меня.
– Может, слишком устает, да и ты с ним не больно нежна...
– А черт его знает! – отрезала Лидия, решив прекратить откровенности. – Мне от этого не легче! – Подхватила сковороду и с грохотом опустила на кухонный стол.
Марина мгновенно отреагировала – понимающе ретировалась. В кухню с ревом вбежала Наденька.
– Что случилось, детка? – встревожилась Лидия. – Поделись с мамочкой своим горем! – нагнулась она к дочери, целуя ее и ласково прижимая к себе.
– Папка отшлепал... Больно! – пожаловалась Наденька, держась за мягкое место.
– Что же ты натворила? – Лидия Сергеевна тщетно старалась придать голосу строгость.
– Конфе-еты ела... а папка – «нельзя до еды»... Ну я не послушалась, а он меня – по попке! – Девочка заревела громче, размазывая по щекам слезы.
Розанова резко выпрямилась и гневно крикнула:
– Степан, поди-ка сюда!
Завязывая на ходу галстук, вошел Степан Алексеевич – умытый, причесанный, представительный и бодрый. Впечатление портили лишь дешевый пиджак и плохо отутюженные брюки.
– Ты что руки распускаешь?! – привычно накинулась на него жена. – Педагог называется, новатор! Науку развиваешь? А методы старорежимные! Тоже мне воспитатель!
– Ну что ты расшумелась? – вяло отбивался Розанов, втискивая свое большое тело в узкое пространство между окном и кухонным столом. – Подумаешь, шлепнул пару раз! Трижды предупреждал: «Не прикасайся к сладкому до еды!»
Но Лидия обрадовалась поводу разрядиться:
– Бить ребенка горазд, а новые сандалии купить – это нет! Папаша называется! Вот перейду на новую работу – и ты вообще нам с Наденькой не нужен!
Степан Алексеевич привык к утренним встряскам, но все же попытался миролюбиво урезонить:
– Постеснялась бы ребенка, Лид! Да и подумай, прежде чем переходить. Придется ведь холуйствовать перед высокопоставленными, иначе на этой работе не удержишься. Стерпишь ли, при твоем-то самолюбии?
– Еще как стерплю! Все вынесу! Зарплата-то вдвое больше твоей! А продуктовые заказы какие – только в кино увидишь. Тебе-то все равно, что я маюсь в очередях, любуюсь на пустые прилавки, достаю все по знакомству! Хватит с меня! – хлопнула по столу Лидия. – Наконец-то Наденька будет хорошо питаться! Теперь я смогу ей дать все, что требуется. У нее отличные физические данные – выращу из нее чемпионку!

В своем кабинете, самодовольно откинувшись на спинку кожаного кресла, Чайкин с нетерпением ждал звонка Лидии Сергеевны. Пришлось похлопотать, прежде чем выполнил ее просьбу – подходящей вакансии не оказалось. Но «не имей сто рублей, а имей сто друзей». Друзья и выручили: оперативно организовали перевод заведующей правительственного детского сада на другую работу. До этого она целый год обивала пороги, безуспешно пытаясь решить свою проблему: квартира в новом микрорайоне не в радость – очень уж далеко ездить на работу. А тут чудом все устроилось!
Долгожданный звонок! Василий Семенович живо снял трубку.
– Лидочка? Очень рад! Все в полном порядке! Думаю, то, что требуется, – будете довольны. Не нужно благодарностей, – хохотнул он в трубку, невольно понижая голос. – «Спасибо» тут не пройдет. Нам с вами, Лидочка, надо встретиться в приватной, так сказать, обстановке. Обсудить некоторые нюансы вашей новой работы. – Он лукаво усмехнулся и продолжал мягко: – Конечно, я с радостью пригласил бы вас в ресторан отпраздновать наш успех, да сами понимаете... Так что придется встретиться на частной квартире. Идет? – Спросил, уверенный, что отказа не последует. И тут же просиял: – Ну вот и ладненько! Записывайте телефон и адрес. Как насчет завтра вечером, часиков в семь? Чудесно, жду вас!
Он встал с кресла и заходил взад-вперед по кабинету, радостно потирая руки. Давно уж договорился с холостым приятелем – у него однокомнатная в новостройке: «Будет оказия – воспользуюсь». Вот повезло ему, что Никита еще не перебрался, – сегодня же заедет к нему за ключами.

– Остановитесь, пожалуйста! Кажется, здесь, – попросила Лидия таксиста.
«Ну и грязь! Всю обувь испорчу...» Она растерянно огляделась: как бы получше пробраться по мусору, оставленному строителями, к подъезду нового кирпичного дома? «А, ладно, все равно сапоги старые! Так... лифт, конечно, не работает – придется пешком на шестой этаж...»
Чайкин открыл сразу – он ждал ее с нетерпением уже полчаса. Одетый по-домашнему, но элегантно, в мягком, пушистом свитере, он ловко снял с нее шубку, красиво протянул великолепные цветы, ласково, осторожно обнял.
– Лидочка! Как я мечтал о нашей встрече! Вы даже во сне мне являлись! – приговаривал возбужденно, пока она поправляла перед зеркалом прическу. – Проходите, будьте как дома! – И распахнул дверь в комнату.
«Еще не обжито, не обставлено...» Лидия увидела стол, тщательно накрытый для ужина. Вся мебель: этот стол, несколько стульев и шикарный сексодром – диван-кровать – развернут, застелен дорогим, невиданным покрывалом. В углу – великолепная радиола, а по стенам – аккуратно расставлены чемоданы, узлы, разложены стопы книг... Хозяин, видно, не спешит обосноваться на новом месте.
– Отпразднуем наш скромный успех? – Василий Семенович, широко улыбаясь, показал Лидии на стол: – Прошу вас, будьте хозяйкой! Не умею я ухаживать за дамами...
– Да вы не беспокойтесь, я уж сориентируюсь, – улыбнулась ему в ответ Лидия.
Такую закуску – сплошной дефицит! – и по тарелкам разложить приятно. «Деловой мужик! – отметила она про себя. – Умеет создать условия».
– Ну что ж, тост за нашу встречу! – не сводя с Лидии горящего взора, Чайкин наполнил рюмки марочным армянским коньяком. – За волшебницу судьбу, которая дала нам друг друга! – произнес он воодушевленно. – И только на брудершафт! Пора нам перейти на «ты». Может, перестанешь быть такой официальной? – Он встал и подошел к ней вплотную.
Чокнулись стоя, переплели руки, выпили до дна... Он тут же заключил ее в объятия, и губы их сомкнулись в долгом поцелуе.
– Погоди, дорогая! – с трудом отрываясь от нее, задыхаясь, но овладевая собой, прошептал Чайкин. – Ведь мы оба – прямо с работы. Давай немного подзаправимся – у нас весь вечер впереди! – Он пригладил растрепавшиеся волосы, включил радиолу, поставил пластинку: романтический блюз...

Не меньше полутора часов просидели они за столом: бутылка коньяка опустела; многое рассказали друг другу и изрядно оба захмелели. Чувствовали себя так, будто давно и близко знакомы. Он поведал ей, как холодна и неприветлива жена; она – как плохо живется ей с мужем.
«Ты называла меня аистом...» – призывно звучала мелодия томного танго. Василий Семенович безмолвно пригласил Лидию танцевать, и тела их сразу тесно соприкоснулись. Он обнимал ее, прижимал к себе с такой неожиданной силой, что ей передалось его возбуждение. «А ничего себе мужичок! – мысленно оценила она, ощутив его вздыбившуюся плоть. – По виду не скажешь...»
Лидия понимала, конечно, на что идет, когда отправлялась сюда. Что ж, как мужчина он ее совершенно не привлекал – не в ее вкусе. Мужа она давно разлюбила. Темпераментная, не обремененная предрассудками, давно уже завела бы любовника, но ей фатально не везло на мужчин. Редко кто нравился, и никто не оправдывал ожиданий: всегда внешность не соответствовала содержанию. Измены мужу до сих пор приносили ей одни разочарования.
Низенький, невзрачный Чайкин тем более не вызывал у нее поначалу сексуального интереса. Но сейчас, прижимаясь к нему в танце, чувствуя его страстное желание, она ощущала сладкую истому: как нежно он ласкает ее руками, опуская их все ниже со спины на бедра... Наконец, прервав танец, они остановились у постели. После долгого и жаркого поцелуя он дрожащими от нетерпения пальцами стал расстегивать пуговицы ее платья.
– Пусти, я сама! – прошептала Лидия, мягко высвобождаясь из его объятий.
Быстро разделась, скользнула под одеяло.
Чайкин, тяжело дыша, сбросил одежду, лег рядом. Ему не терпелось овладеть ею, но он не стал торопиться. Надо завоевать эту красавицу не на один день... Осыпая поцелуями ее лицо и шею, он терпеливо вел любовную игру – в этом он понимал толк. Обнимая одной рукой, другой ласкал ее роскошные груди и, почувствовав, как затвердели соски, двинулся ниже, нежно дойдя до заветного места...
«Понимает, что нужно женщине...» – мелькало в голове у Лидии. Она чувствовала, как волна наслаждения разливается по всему телу; дыхание ее стало прерывистым, она сжала его в объятиях и впилась в губы страстным поцелуем.
– Давай, давай, Васенька! – шептала она, охваченная нестерпимым желанием.
Он с силой вошел в нее, и любовники соединились в страстном порыве, все ускоряя темп, задыхаясь от наслаждения...
– Только не останавливайся! И не спеши! – молила она, постанывая, крепко обхватив его ногами, энергично двигаясь с ним в такт.
Волны наслаждения поднимались все выше – и достигли наконец кульминации. Она вскрикнула, испытывая давно забытое, ни с чем не сравнимое блаженство, и руки ее упали. Но он продолжал двигаться все сильнее – она еще несколько раз испытала острое наслаждение. «Хорош мужик! – думала благодарно, чувствуя к нему неожиданную огромную нежность. – Хоть на этот раз повезло...»
Последнее сладкое усилие – и он, громко застонав, обессиленный, откинулся на подушки.
– Спасибо, Васенька! – Прижимаясь к нему, обнимая тихонько, Лидия нежно его поцеловала. – Ты... ты на высоте!..
«Погоди, я тебе еще не то покажу! – самодовольно думал Чайкин. – Вот только передохну немного».
Две подруги. Общие радости, слезы, надежды. И.... общий мужчина. Для одной он - источник доходов, благосостояния, славы. Для другой - единственный и неповторимый. Проходят годы, и треугольник мучительных страстей взрывается самым неожиданным образом. Любовь и предательство, победы и поражения, бескорыстие и криминал - через все проходят герои этой истории, которая начинается в 60-е годы и заканчивается в наши дни.