Волкодав. Знамение пути

1. Ожидание

Отгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром. Неживой блеск ночного светила превратил теплую медь сосен в травленый булат старинных клинков. Было тихо, только чуть слышно лепетал вдалеке речной перекат. Это Звор, младший сын великой Светыни, спешил к матери и точил на своем пути землю, обнажая древние валуны.

Крылатая тень пронеслась между землей и луной. Беззвучный силуэт скользнул по ветвям, по нежной лесной траве... по спине большого серого зверя, бежавшего через лес. Зверь был похож на волка и состоял с ним в тесном родстве, что, впрочем, не мешало двум родственникам люто ненавидеть друг друга. Через лес бежал матерый кобель знаменитой веннской породы. Молчаливый, широкогрудый, поджарый - и сущая погибель, когда доходило до когтей и клыков.

Сосновые леса раскинулись по холмам, и из распадка в распадок тянулась натоптанная тропа, по которой жители ближнего селения ходили в гости к соседям. Она вилась все больше низинами. Кто полезет на крутой каменистый холм, если можно его обойти?

Пес бежал когда по тропинке, когда напрямик, через черничник и вереск. Это не были его родные места, но он бежал очень уверенно, потому что знал, куда лежал его путь. Серебристый мех блестел и искрился в свете луны. А на шее у пса приминал пышную гриву широкий ошейник. Знак, которым люди издавна метят своих зверей, отделяя их от дикого мира. Ничего особенного этот ошейник собою не представлял. Не был он свит из золоченых шнуров, не был украшен резными серебряными пластинками. Простая потрепанная кожа в два слоя, соединенная дратвой. В разное время прошлись по ней чьи-то когти и зубы, виднелся даже глубокий след от ножа...

Только поигрывала в прозрачном луче большая хрустальная бусина, намертво вделанная в тяжелый ремень.

На макушке одного холма пес остановился. Потом сел.

Южный склон этого холма когда-то давно, много людских поколений назад, размок от непрестанных дождей и сполз вниз весь целиком, обнажив каменную скалу. Подобных скал по окрестным местам известно было немало, но этот каменный лик превосходил все прочие. Он нависал с севера над небольшой долиной между холмами, прикрывая ее от колючих ветров. Внизу, у гранитного подножия, протекал Белый ручей - сын могучего Звора, шустрый внучек Светыни. В какой-нибудь другой стране, менее взысканной от Богов реками и озерами, Белый сошел бы за средних размеров речушку. Здесь, однако, изобильный и глубокий поток десяти шагов в ширину считался ручьем.

Весной на холмах таяли снежные сугробы высотой взрослому мужчине по шею. Талая вода текла вниз, и ручей разливался. Поднимался он достаточно высоко - избы стояли на почтительном удалении от бережка, там, где присутствие печного огня уже не могло оскорбить живущего в ручье Водяного. Возле самой воды стояла одна только кузница, да и то - на пригорке, над особо устроенной запрудой. Всем известно, что у кузнеца с Водяным свой завет.

Другой, и не менее чтимый, завет требует устраивать кузницу опричь людского жилья. Это оттого, что кузнец творит Тайну и беседует с Небом, а всякое дело, требующее высокого сосредоточения духа, лучше совершается в уединении. Что ж, в деревне, где жили венны из рода Пятнистых Оленей, кузница была поставлена честно. Человек злоязычный сказал бы, пожалуй, - могли выстроить и подальше. Этак у болота за лесом. Человек доброжелательный указал бы злоречивому на ручей: кузня все-таки стояла на другой стороне. То есть, как от прадедов повелось, - почти в другом мире, ведь все знают, что реками изначально отделены друг от друга миры.

А человек приметливый тотчас рассудил бы, что и постройка, и запруда при ней выглядели совсем новенькими, свежими. Стояли они на своем месте всего, может быть, год. Весну, лето, осень, многоснежную зиму - и еще половину весны.

И тот, кто строил, а теперь работал внутри, очень хотел понравиться Пятнистым Оленям. Как это и следует жениху, явившемуся по веннскому обычаю просить бус у невесты.

Несмотря на позднее время, над крышей кузницы вился дымок. Изнутри раздавался стук молотка, и тонкий нюх пса улавливал запахи огня и железа.

Ночью купец не смеет ни продавать, ни покупать, ночью не выносит приговоров судья. Их дела обязаны совершаться лишь днем, под присмотром справедливого Ока Богов. Кузнец выше купца и выше судьи. Когда бы он ни трудился у наковальни - все благо...

Пес неподвижно сидел на краю каменного откоса и смотрел на деревню. Из лесу черной бесформенной молнией выпорхнула большая летучая мышь. Такие, с голубя, водились много южнее, а в здешних лесах - нет. Тутошние сородичи были слабее и мельче, драться и играть с ними оказалось неинтересно. Ночной летун коснулся крылом песьих ушей, молча облетел сидевшего зверя и устроился на ветке сосны у него над головой. Ярко светила луна, и было видно, что черная шерсть на грудке и загривке Мыша не просто отливала вороным металлическим блеском, а еще и серебрилась - красиво и густо. Пещерные мыши из Самоцветных гор живут долго. Уж во всяком случае куда дольше каторжников, которые работают там в рудниках. Крылатому охотнику еще далеко было до дряхлости. Его клыки даже не начали стачиваться, как бывает у стариков. Новое украшение лишь означало мужественную зрелость.

Пес не двигался и смотрел на деревню.

Крыши в домах были низко нахлобученные, земляные, заросшие травой и цветами. Только возле охлупней рдели, светились отверстия дымогонов.

В одной избе отворилась дверь. Пес вздрогнул, подался вперед, пушистый хвост в траве неуверенно дернулся... В светлом прямоугольнике входа возник девичий силуэт. Девушка шагнула наружу, и дверь за спиной бухнула. Тихий ночной воздух легко разносил звуки. Девушка, нынче встречавшая свою семнадцатую весну, прошла у стены долгого общинного дома и отправилась по тропинке к ручью. В руке она держала корзинку, накрытую полотенцем. Она несла ужин кузнецу, припозднившемуся с работой.

Пес на краю обрыва лег и опустил голову на передние лапы. Вздохнул...

Почти одновременно с девушкой из леса по ту сторону ручья вышли олени. Рогатый вожак с подругами и потомством. Здешние олени испокон веку жили с людьми в доверии и любви. Точно так же веннам из рода Синицы желтогрудые птахи садились безбоязненно на ладонь, а детей рода Гадюки никогда не кусали ядовитые змеи - даже когда ребятишки по недомыслию хватали их за хвосты.

Девушка перешла ручей по камням, заботливо уложенным в русло, - большим, плоским, шершавым: чтобы не сорвалась с мокрого, не соскользнула нога. Олени, конечно, давно заметили и узнали ее. Они знали всех живших в деревне. Жившие в деревне были друзья. И даже более, чем друзья. Кровные родственники. Насчет кровного родства зверя не обманешь, он за версту чует, где оно настоящее, а где нет. Много лет и зим, много поколений назад, будущая Праматерь людского племени спасалась от небывалого наводнения, затопившего лес. И плохо бы ей пришлось, ибо она поранила ногу и не могла быстро бежать, - но отколь ни возьмись налетел красавец Олень, принял женщину на свою могучую спину, в полную скачь унес от беды. А когда все миновало - как водится, ударился оземь и обернулся молодым статным мужчиной... С того пошел род. Люди помнили об этом. И олени помнили.

Пес видел, как две юные важенки отделились от стада и первыми побежали навстречу - радостно, без робости, без боязни. Они встретили свою человеческую сестренку возле переправы. Девушка в длинной веннской рубахе и красно-синей с белой ниткой поневе соступила с последнего камня на берег. Слуха пса достиг ее смех. Оленухи щекотали носами ее руки, гладившие любопытные мордочки. Поздоровавшись, лесные девчонки потянулись к корзине. Старые, величавые самки и важный вожак немедленно заметили это и, позабыв гордиться, дружно прибавили шагу.

Родне в пятнистых меховых шубках досталось по доброму ломтю подсоленного хлеба. Пес смотрел с холма на лакомившихся оленей и знал, что хлеб, оставленный в корзине для ужина, был вынут совсем из другой печи. Не из той, что пекла хлеб для оленей и их родичей-веннов. Это потому, что молодой кузнец, звонко бивший молотом по наковальне, был не родственником, а гостем. Да таким, что угощать его за своим столом, принимая в родню, было никак невозможно.

Венны чтили старинный закон: тех не берут в мужья, с кем вместе едят. А коли уж парень из рода Щегла пришел сюда, вознамерившись стать женихом... Женихом славницы-Оленюшки...

Пес смотрел с обрыва на кузницу, изредка моргая.

Его настороженных ушей достигали далекие отзвуки двух человеческих голосов. Слов разобрать он не мог, но в этом не было необходимости. Парень с девушкой дружески болтали, смеялись чему-то...

Мыш слетел с ветки и сел на камень рядом с головой пса. Тот покосился на него и вновь стал смотреть.

Ему не требовалось бежать вниз и слушать возле двери. Он и так знал, что происходило в кузнице. Своими глазами много раз видел... в другом месте, в другом времени... в другой жизни.

***

Там, внутри, на опрятно обмахнутом верстаке разложено браное<Браное - вытканное по старинному способу, с рельефными узорами, образованными переплетением нитей.> полотенце, а на нем стоит глиняная миса с чисто облизанной ложкой. Пришедшего в женихи - да притом еще кузнеца - кормят на славу, так, что он капельки недоеденной не оставит, уберет в рот даже сверх сыта. И хлеба на полотенце не покинет ни крошки. Грех это, хлеб крошить и крошки бросать. Не можно такого содеять юному жениху. Выгонят. И от срама до старости не отмоешься.

А парень с девкой сидят на лавке возле стены, и горит перед ними светец, и шипят угольки, падая в корытце с водой. Светец, может, тот самый, что паренек сегодня докончил. Со славно оттянутым, заостренным нижним концом и расщепами, куда вставляют лучину. Люди, слепые на красоту, для этого просто надрубают металл: держит щепку - и ладно! Но молодой кузнец, конечно, постарался на совесть. Лучина у него покоится между живыми цветочными лепестками, в загнутых лапках тычинок. И цветок не абы какой, а в точности тот, что возле кузницы, перед порогом расцвел. Расцвел и Оленюшке понравился. То-то каждый листочек подпилком тщательно выведен. И, чего доброго, еще бабочка сверху присела, сладкий сок пробует...

Был такой светец в иной жизни, в ином месте и времени. Далеко отсюда, давно...

Девушка любуется славным светцом, а парень любуется девушкой. И беда ли ему, что будущую невесту не назовешь стройной на диво, и губы у нее не вишневые, а самые обыкновенные, и коса не такая роскошная, как у иных. Гнался бы за великой красой - стояла бы его кузница ныне где-нибудь в другом месте. В другом роду. Ан ведь нет. Здесь выстроена.

Вежливый парень не ловит мозолистыми пятернями девичьих рук, не пытается припасть устами к устам. Может, сердце ретивое в нем так и пылает, так и зовет - ну да что с того? Он сидит чинно, мечтая про себя, чтобы вдруг рухнула в кузне крепкая крыша, рассыпались ладные стены... дали случай подхватить Оленюшку, прижать к широкой груди, на руках спасти от беды! Но не рушится кров, не падают стены. И, собравшись с духом, кузнец показывает девушке красный ожог на запястье. Оленюшка тоже не вчера родилась, видывала виды похуже. Что такое ожог с ноготь величиной? На запястье, которое шире ее обоих, сложенных вместе?.. Но отчего-то девушка ахает, берет-таки его руку, склоняется посмотреть. Заботливо спрашивает, кропил ли он больное место простоквашей. Кропил, ответствует парень. Только не простоквашей. И оба хохочут.


***

Потом дверь кузни снова открылась, и они появились наружу. Пес видел: вот подошли к переправе и парень взял девушку за руку. Это правильно. Мало ли что она снует туда и сюда по сто раз на дню и не оскальзывается! Без него - пусть. С ним - только так, так надежней.

Молодой кузнец проводил Оленюшку до крыльца матушкиной избы. Сам пошел к общинному дому, где всегда селят гостей. Девушка стояла на крыльце, смутно белея в лунной тени. Когда парень исчез в доме, она не сразу ушла. Еще постояла, глядя за ручей, на пасущихся оленей... Пес на холме шевельнулся и встал. Скроется Оленюшка - уходить и ему.

Она вправду вроде протянула руку к двери... И вдруг обернулась. И посмотрела прямо на холм, на обрывистый каменный лик, на его срезанную вершину.

И хрустальная бусина, вшитая в песий ошейник, нечаянно бросила ей в зрачки лунный луч, отраженный чистыми гранями. Длилось это мгновение.

Водные потоки действительно разделяют миры. Не всегда, конечно. За ручьем - курице перелететь - совсем не обязательно начинается иной мир. Но любой замечал, что на ТОЙ стороне и деревья лесные кажутся чуть-чуть не такими, чем ЗДЕСЬ. И птицы, и звери. Не говоря уж о людях, которые там живут. Не обязательно другой мир. Просто - чуть-чуть, а ДРУГОЕ...

Пес долго бежал вдоль ручья, ища нужное место. И примерно через версту достиг падуна: вода слитной толщей лилась через каменный край и падала с высоты в три человеческих роста, дробясь о камни внизу. Оттуда, снизу, слышался спокойный глухой гул и всплывали клочья тумана. Сюда люди из рода Пятнистых Оленей ходили ловить тайменя с чешуйчатыми боками, сияющими радугой водопадов. Здесь пес повернулся к ручью и с разбегу махнул через бегущий поток. Прямо сквозь туман, клубившийся над водой. Мыш догнал его и на лету вцепился в густую шерсть на загривке.

Если бы кто нашел следы пса у деревни и надумал скуки ради их попытать, он добрался бы только до этого места. След вел вначале отсюда на тот обрывистый холм и после обратно, замыкаясь в кольцо. И все. Больше нигде никаких метин. В том числе и на другом берегу.

Далеко-далеко, по ту сторону широкого моря, в это время шел дождь. Солнце, закатившееся над страной веннов, там только начало клониться на запад. Время было еще дневное, но Око Богов отграничивали от земли такие тяжелые и плотные тучи, что казалось - уже наступил вечер, вот-вот сомкнет покров темнота.

Вместо холмов и лесного ручья здесь были каменистые горы, начинавшиеся прямо из волн. Они поднимались над поверхностью сперва малыми островками. Голыми скальными костями, обглоданными ветром и морем. Волны закипали у их подножий и легко перекатывались через макушки. Ближе к матерому берегу островки делались выше и одевались в свежую зелень. Потом выходили на сушу и становились отрогами горного хребта. В мокром сумраке не разглядеть было вершин. Тучи просто упирались в горные кручи и висели на месте, изливаясь дождем. На высоких перевалах царил холод, там вместо дождя сыпался густой снег. Прояснится небо - и горы снова предстанут в белых плащах. Такая уж здесь бывает весна.

Берег восставал из моря десятисаженным обрывом. Ветра особого не было, но у подножия скал тяжело и грозно ревел накат. Где-то далеко бушевал шторм, раскинувший косматые крылья от Тар-Айвана до Аланиола. Отголоски, докатывавшиеся до западных берегов океана, вселяли трепет. Черные громады одна за другой надвигались на берег и с громом и грохотом превращались в облака брызг. Брызги плотной стеной взвивались над утесистой кручей, и ветер уносил их в глубь страны, перемешивая с дождем...

За грядой островов матерый берег отступал, выгибаясь исполинской подковой. Там рвались на ветру огни четырех маяков, питаемые земляным маслом и не боящиеся дождя. Маяки указывали кораблям путь в гавань. Летящая мгла почти не давала разглядеть город, только сторожевые башни угадывались вдалеке. Город носил звучное и красивое имя: Тин-Вилена - Младшая Сестра, как еще называли.

На оконечных скалах мыса было безлюдно. Сюда и при ярком-то солнце мало кто забредал, тем более ныне - кто в своем уме будет зря терпеть холодную сырость, легко проникающую сквозь кожаный плащ, сквозь стеганую телогрейку?.. Оттого некому было заметить, как в некоторый миг через кромку утеса взвились особенно плотные клочья пены и брызг... Когда же ветер утащил их прочь и развеял - стало видно, что прочь от моря бежал большой серый пес. И у него на загривке, зябко и недовольно нахохлившись, сидела летучая мышь.

А глаза у пса были такие, каких у собак не бывает. Серо-зеленые. Человеческие.

***

Когда этот человек приходил в Тин-Вилену и появлялся в "Белом Коне", вышибала при входе кланялся ему в пояс, а корчмарь Айр-Донн каждый раз пытался отказываться от денег за еду и питье:

- У меня и так весь твой заработок лежит, Волкодав. Я его в оборот пускаю и богатею с того. И еще ты мне за что-то будешь платить?

Человек по имени Волкодав только усмехался. Молча оставлял деньги и уходил. Айр-Донн возмущался, воздевал руки и сквернословил, поминая божественные копыта Трехрогого. Он был из восточных вельхов и на заморской чужбине хранил обычаи родины со всем упорством и рвением, которыми славится его племя. Одна беда - нашла коса на камень. Волкодав тоже родился за морем. И добро бы в каком праведном месте, населенном покладистым и тихим народом, а то - в диких веннских лесах. Сиречь упрямец уже вовсе непроходимый. Хуже всякого вельха.

В этот дождливый, бессолнечный день корчма Айр-Донна наполнилась раньше обычного. Скверная погода поневоле загоняет под крышу, и в особенности - к теплому очагу, к доброй выпивке и еде. Тем и другим "Белый Конь" был в городе славен. Сюда охотно шли горожане, сюда шумно вваливались мореходы, отвыкшие в долгом переходе от свежих человеческих лиц. Особенно - женских.

- Пива, красавица! И не этой аррантской бурды, которую зачем только из-за моря везут! Местного подавай!..

- И курочек пару! Да побольше соуса, соуса!..

- А сама к нам, красавица, не присядешь? Некогда тебе? Ну, беги...

Служаночки в самом деле бегали, как настеганные. Складывали в поясные кармашки позвякивающие монетки. Стряпухи на кухне угорело метались от жаровни и сковородок к земляной печи и от нее к пузатой коптильне.

Все мы, братишка, кто поздно, кто рано,
Сгинем в холодных волнах океана.
В кои-то веки добравшись на сушу,
Как тут в трактире не выплеснуть душу?
Ну-ка, подруга, пивка на полушку,
Да пощедрее наполни нам кружку!
Пусть оно в глотки потоком прольется -
Выпьем за тех, кто уже не вернется.
Выпьем за пахарей сумрачной пашни,
Кто разворачивал парус бесстрашно,
Кто навсегда у подводного Бога
Загостевал в Его мокрых чертогах.
Поздно ли, рано ли - все под волнами -
В круг соберемся за теми столами...


Волкодав появлялся всегда поздно. Но, как бы ни была набита корчма, у Айр-Донна для него непременно находилось местечко. И мисочка свежей сметаны. Тот ее очень любил, а вельх чуть не единственный в Тин-Вилене умел готовить это чужеземное лакомство.

Сегодня венна почему-то все не было видно, и корчмарь косился на дверь. Он знал: служба у Волкодава была такая, что не позавидуешь. Жрецы Богов-Близнецов шуток не шутят.

Вышибалой у Айр-Донна стоял крепкий темноволосый нарлак. В кожаных штанах и, как полагалось молодому мужчине его племени, при кожаной безрукавке. Несмотря на промозглый вечер - на голое тело, чтобы всякий мог оценить и презрение к холоду, и красивые точеные мышцы. Страна нарлаков тоже лежала очень далеко. Но такова была Тин-Вилена: населяли ее почти сплошь выходцы из-за моря. И недавно приехавшие, и родившиеся уже здесь.

И песня, которую они пели, тоже приплыла сюда по соленым волнам, на корабле отчаянного купца. Завезли ее, кажется, из сольвеннских земель, из стольного Галирада, где слагал знаменитые стихи одноглазый поэт Декша Белоголовый. Впрочем, Айр-Донн не стал бы ручаться, поскольку точно не знал.

***

Другой край шторма висел над морем много севернее и восточнее Тин-Вилены, там, где на несколько дней пути вокруг не было населенной земли. Тучи здесь медленно закручивались рваными тяжелыми полосами, а между ними сияла неистовая холодная голубизна и щедро лилось бледное золото солнца. В южной стороне горизонта тучи смыкались, и небо обнимала непогожая тьма. Оттуда шли высокие волны. Попадая на солнце, они искрились глыбами зоркого<Зоркого, зоркий - ясный, прозрачный.> зеленоватого хрусталя. Хмурый небоскат дарил им сумрачные свинцовые блики и сообщал пенным шапкам особую нестерпимую белизну. Ближе к границе моря и неба, куда не достигал солнечный свет, валы становились вереницами серых привидений, шествовавших из ниоткуда в никуда.

Ни морщинки, ни складки не было на ярком бело-синем клетчатом парусе, растянутом вдоль корабля, - тот шел в-треть-ветра, направляемый опытной и отважной рукой. Очередная волна ударила "косатке" в ясеневую скулу, и корабль встрепенулся до кончика мачты - упруго и весело, точно бодрый конь, в охотку одолевающий подъем. Нос, увенчанный резной головой чудища, высоко вырвался из воды, потом рухнул обратно, и над бортом взвилась прозрачная стена. Еще миг - и, дробясь на лету, вода хлестнула по палубе. Семьдесят молодых мужских глоток отозвались смехом и руганью, кто-то на всякий случай прижал сапогом край кожаного полога, прятавшего трюмный лаз.

Там, в трюме, горел маленький очажок, устроенный особым образом, так, чтобы и штормовых волн не бояться, и не вызвать пожара на корабле. Людям, проводящим вдали от берега много дней подряд, нужно тепло, нужна горячая пища. Островные сегваны, поколениями ходившие в море, на корабле себя чувствовали едва ли не уверенней, чем на твердой земле. Впереди грозил шторм, под килем корабля до дна морского простирались, может быть, версты, - а у них булькал себе над огнем закопченный котел и, как ни качайся корабль, - не плеснет, не перевернется.

Возле котла хлопотал немолодой воин с кудрявыми седеющими волосами, по обычаю Островов связанными в длинный хвост на затылке. Котел булькал, распространяя густой запах меда и пряностей. Пожилой сегван мешал варево длинной деревянной ложкой, держа ее в левой руке. Правая у него отсутствовала по локоть и годилась только на то, чтобы прижимать к боку большую оплетенную бутыль, пока левая вытаскивает из нее пробку. Едва калека извлек эту бутыль из устланной соломой корзины, как под полог всунулись сразу три головы:

- Давай мы раскупорим, Аптахар. Тебе же с одной рукой, поди, неудобно...

- Я вас!.. - рявкнул названный Аптахаром и замахнулся на лукавцев ложкой, отчего те с хохотом убрались. - Лакомки... - проворчал он, справляясь с туго заколоченной пробкой. К запахам из котла тотчас добавилось крепкое хмельное благоухание. Понятно, доверять молодцам открывание столь драгоценной бутыли было никак невозможно. Вернули бы, Хегг их проглоти, одни слезы на донышке.

Спиной ощущая жадные взгляды, Аптахар отмерил жидкость из бутыли пузатой кожаной кружкой. Вылил в котел, размешал, дал слегка покипеть. Зачерпнул, поднес ко рту...

Сзади тоскливо и протяжно вздохнули.

Аптахар свирепо покосился через плечо, вновь наполнил кружку до половины и опорожнил в котел. Еще раз попробовал... На сей раз вкус удовлетворил его. Он заткнул и спрятал бутыль, черпнул из котла - и, бережно держа кружку перед собой, выбрался на палубу из трюма. Прикрыл полой плаща и отправился на корму. Брызги из-за борта летели, как стрелы.

Человек сухопутный уж точно не донес бы в целости кружку, полную почти до краев, а скорее всего - и вовсе не устоял на ногах. Разве что схватился бы за снасти, за скамьи, за плечи сидевших... Однорукому Аптахару подмоги не требовалось. Шел, как другие люди по земляному полу хором. Да он, правду молвить, в тех хоромах скорей споткнулся бы.

- Давай сюда кружку, мы уж передадим!.. - подначивали его.

- Я вам, бесстыжим, дерьма мешок нести не доверю! - отвечал старый воин.

Человек, что сидел на высоком кормовом сиденье, держа в руках правило, с дружеской усмешкой следил за приближавшимся Аптахаром. У него самого волосы горели на солнце тем светлым золотом, каким справедливые Боги очень редко одаривают даже сегванов, перебравшихся с Островов на Берег, - не говоря уже об иных племенах, обитающих в глубине суши. То есть рыжие и белобрысые, конечно, всюду встречаются, но таких, словно зимний утренний луч на чистом снегу, - замучаешься искать. Добравшись, Аптахар протянул вождю свой напиток:

- Отведай, кунс.

Кунс отведал. Всего один глоток. Согласно кивнул - и вернул кружку. Глаза у него тоже были, какие встречаются только у тех, кто поколениями живет среди морской синевы. Цвета океана, нежащегося под солнцем, но способного всколыхнуться грозовой непогодой. Рука в плотной кожаной рукавице спокойно и чутко держала правило бегущего корабля. Ни лишнего напряжения, ни суеты. Аптахар вернулся к котлу и, нагнувшись, подтащил поближе большой кожаный короб. Стал одну за другой вынимать из него чашки и наполненными передавать в протянутые сверху руки. Сперва - для тех, кто сидел на носу корабля и принимал всего более оплеух и мокрых затрещин от налетающих волн. Потом - для тех, кто помещался посередине и на корме. Чашки, которые старый воин ловко извлекал из короба, были сами по себе замечательные. Не кожаные, не глиняные, не медные, даже не деревянные. Добрый мастер сработал их из льдисто-прозрачного, чуть тронутого зеленью стекла. Они чудесно сохраняли тепло и (многажды проверено!) не разбивались, падая на твердую палубу и даже на камень. Но самой удивительной выдумкой стекловара было то, что чашки туго вкладывались одна в другую, занимая таким образом очень мало места, которого вечно не хватает на корабле. Кунс Винитар щедро заплатил за них в Галираде. Долго будут помнить вождя, который так заботится о своих людях! Подобной диковины, притом очень полезной, до сих пор не видали ни на одном корабле. Аптахар же про себя весьма гордился тем, что именно он привел кунса во двор к стекловару Остею...

...Раздав горячий напиток, старый сегван наконец-то налил себе и мужественно переборол искушение плеснуть в чашку лишнего из заветной бутыли. Пристрастие к хмельному люди стали за ним замечать примерно тогда же, когда он потерял руку: почти семь лет назад. Глупцы!.. Они видели только внешнее и полагали, будто он принялся топиться в вине из-за увечья. Истинная причина была гораздо глубже и горше, но о том ведал только кунc Винитар. Да еще сын, молодой Авдика, дослужившийся до десятника в галирадской городской страже. Другим людям Аптахар ничего не рассказывал. И сам почти каждый день напивался, чтобы не вспоминать. В конце концов кунc неожиданно объявился в Галираде и сразу позвал старого товарища с собой в море. "Зачем я тебе, Винитар? - спросил однорукий калека. - Обуза лишняя..." - "У меня на „косатке" лишних не бывает", - сурово ответил вождь. И... приставил трясущегося с похмелья пьянчужку к корабельному очагу и котлу. К съестному. К тем самым бутылям в просторной, мягко выстланной корзине. И сказал только: "Присмотри, чтобы каждому отогреться хватило..." Каково грести или менять парус, когда ветер срывает макушки волн и превращает их в рои ледяных копий, Аптахар очень хорошо знал. Он даже обиделся на вождя, хотя, конечно, виду не подал. И с тех пор был безгрешен.

Хотя злобный Хегг, враг Богов и людей, каждый день терзал его искушением...

Аптахар смаковал последние капли напитка и как раз пришел к выводу, что ныне медовуха удалась ему замечательная, - когда сверху послышался голос парня, прозванного Рысью за остроту его глаз. Рысь был еще и невысок ростом, и его, легкого, без труда подняли на веревке на мачту: пусть-ка оглядится вокруг. Посулили чашку добавки, если высмотрит что занятное. Последний берег скрылся три дня назад, мореходы скучали. Рысь повертел головой в теплой шапке... и почти сразу торжествующе заорал:

- Парус! Парус справа в-пол-четверти!..

Его крик был полон того яростного ликования, которое наполняет душу воителя, чающего впереди битву. С кем, за что - велика ли важность! Главное - испытать доблесть свою и врага, радуя Отца Богов, взирающего с небес. Длиннобородый Храмн от века ссорит вождей, забирая достойнейших в Свое воинство. Он принимает тех, кто верно следовал за боевым кунсом, ища ему и себе славы, и наконец сложил голову, снискав восхищение друзей и врагов.

Когда дед Аптахара был молодым воином, он встречал много таких храбрецов. А кого не встречал сам, о тех был наслышан. Он без устали рассказывал об их подвигах сперва сыновьям, потом внукам. И все ворчал, сетуя, до какой степени оскудел нынешний мир. Люди, носившие мечи во дни дедовой молодости, помышляли больше о чести, а теперь стремились только к добыче... Внуку не годится оспаривать мнение деда, но Аптахар все косился на вождя, привставшего на корме, и в который раз решал про себя: если старик сейчас смотрит из небесных чертогов - то-то небось гладит сивую бороду от радости за него, Аптахара. Ибо на "косатке" у Винитара то ли воскресли, то ли просто не кончались времена, которые принято называть легендарными. Молодой кунс ни дать ни взять ощутил Аптахаровы мысли. Он поднялся на ноги и сказал так, чтобы слышали все, и ветер, гудевший в снастях, не смог заглушить его голоса.

- Мы сойдемся с этим кораблем и узнаем, кто они и откуда. Если друзья, мы с ними обменяемся пивом. Если купцы, мы проводим их и проследим, чтобы никто не обидел...

"И они серебром оплатят нашу защиту, - подумал Аптахар с предвкушением. - Или товарами, которые везут продавать..."

- ... а если враги, - довершил кунc, - мы снимем с борта щиты и узнаем, чей меч лучше наточен.

Роман "Волкодав", впервые напечатанный в 1995 году, не только завоевал любовь миллионов читателей, но и открыл российской публике новый литературный жанр - "славянская фэнтези". Вслед за первой книгой были опубликованы "Волкодав. Право на поединок" и "Волкодав. "Истовик-камень". "Волкодав. Знамение пути" продолжает историю последнего воина из рода Серого Пса. Все чаще Волкодав будет терзаться вопросом о своем земном предназначении. Ради какого свершения судьба хранила его во тьме подземных рудников, выводила живым из смертельных поединков, оберегала в ледяной пустыне и среди языков беспощадного пламени? Лишь в назначенный срок предначертанное откроется ему... Но прежде Волкодава ждет смертельный поединок с кровным врагом, отважным и достойным воином, человеком, которого в другой жизни он предпочел бы считать другом. С сыном Людоеда - прославленным кунсом Винитаром.