In Telega: Эссе

ОБ ОДНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

Складывая тексты о библиотеке ЦДЛ, коллеги наверняка уподобят ее Библиотеке борхесовской - некоему духовному пространству, где наши разум и рассудок, наши намерения и амбиции систематизируются и хранятся до времени, покуда некий Пользователь… и так далее. Вообще взаимные чувства Библиотеки и Писателя - тема особая, а если говорить о книгохранилище писательского клуба, то и вовсе специфическая, так как - самолюбцы и себялюбцы - мои коллеги (да и я тоже) не очень склонны оставлять отпечатки пальцев на творчестве современников, дабы не обнаружить излишнего интереса к продукции товарища, ибо капризное ощущение себя высокомерие и недовоспитанность нашептывают поступать именно так. Есть еще и аберрация - отождествление стоящего на стеллаже с тем, что ходит по цедээловскому буфету и только что повстречалось тебе при покупке бутерброда. Книга, однако, на стеллаже стоит. Такая, какая есть. Долготерпеливость ее равновелика физической кондиции - она будет ждать интересанта, покат ветхости не рассыплется. Меня здесь тоже давно ждут разные книги, а я до них никак не доберусь, хотя живу по близости, хотя по разным поводам бываю в клубе, хотя просматриваю в тихом зале газеты и журналы, хотя иногда нет-нет, прошу выдать мне что-то со стеллажа. Причина же редких визитов, похоже, в том, что я сберегаю время, рассчитывая, что мои "разум и рассудок, намерения и амбиции" тоже займут место на стеллаже, где их станут хранить для некоего гипотетического Любопытствующего милые и серьезные сотрудницы странный этой Библиотеки.

LINEA ITALIANA

Путник снова побывал в Италии, что само по себе факт чистой радости. Италия только что встала после выборов с "левой ноги". Политические крайности этой стране, по-моему мнению, присуще потому, что сапог, даже Апеннинский, - всегда или левый, или правый, а мафиозный булыжник Сицилии ему вечный камень преткновения. Особых перемен путник, однако, не обнаружил.

Да и откуда им взяться, если слова тут кончаются только на гласную (лафа для певцов) да еще поголовно рифмуются (малина для поэтов), а понятия "судьбоносный" нет, ибо вечная сумятица времен - одно, linea italiana - другое?

Все, за что здесь брались, выходило огромным и великолепным. Из точки, именуемой Римом, получилась громадная Империя Цезарей, в соборах с куполами равновеликими небесами, молится за один раз сорок тысяч народу, а сам небесный купол, явно исхищренный Леонардо, осеняет огромную бессчетными пиццами, диалектами и тенорами страну, где, если открывают - то Америку, если измышляют - радио. И чужому в этих краях ничему не завидуют.

У путника для осмысления этого есть метафора. Вот в Пизанскую крещальню набились японские туристы. Целый остров Сикоку. Служитель кричит: "Майкл Джексон, давай!" Входит веселый симпатяга в аксельбантах кассира, складывает руки у рта и выпевает первую ноту грегорианского хорала. Пока им поются три следующие, первая звучит и не смолкает…

Так не молкнет и тон итальянского бытования, коему голоса истории всего лишь подпевки. И плевать тут хотели, скажем, на готику, трактуемую аретинцем Вазари вот как: "существуют работы, именуемые немецкими… уродливые и варварские. Манера эта изобретена готами… упаси боже любую страну от творений такого рода…" И плевать тут хотели на манеру византийскую (откуда есть пошла русская икона), о чем Вазари же пишет: "… в ходу были произведения, выполняемые греческими художниками в виде чудовищно написанных фигур… Однако души нового поколения под влиянием легкого воздуха очистились настолько, что небо сжалилось над талантами, порождаемыми тосканской землей… Грекам уж не осталось ничего другого, кроме контуров на цветном фоне…, И так продолжали они выполнять живописные работы с фигурами, стоящими на цыпочках. С безумными глазами, с распростертыми руками и лицами, похожими на чудовищ…"

Ноту этой самодостаточности оборвать не в силах никто. Кроме профсоюза в театре "Ла Скала", где на прогоне оперы "La Vestale", когда массовка слилась было с долгозвучным этим и вековечным голосом двумястами своих дивных гортаней, точно по часам появился какой-то типчик и крикнул: "La prova finita!" (репетиция окончена), и все в апогее звучания вмиг захлопнули рты. Дирижер, маэстро Мути, чтоб не сломаться, уходит всегда на пять минут раньше…

Аркадий Акимович Штейнберг, замечательный поэт и наставник многих путников, рассказывал про допрос неисчислимо сдававшихся в плен итальянцев. Глядя на отчаянно рыдавшего паренька, допросчики никак не могли приступить к обычному "номер части? сколькерых вас сбросили?", ибо тот ревел, тряс губами и размазывал слезы. Ходивший под влиянием легкого воздуха по своей деревне в одних портках, он был сброшен в полной выкладке в очень холодный снег, который не сказать чтобы по горла, но по грудь был. Из снега его вынули готы. Кто такие готы, пацан не ведал, но готский комплекс (см. Вазари) у итальянцев неизбывен. Ему плеснули щей, и он в ужасе отворотился, ибо от котелка шибануло снадобьем, какое у них дают козлам, чтобы потише бодались и вообще… И сразу зарыдал. Но макаронники, они же хитрые! "Мio papa operaio!" - вопил он, полагая улестить готов (которые между прочим, его пока и пальцем еще не тронули). "Он орет, что его отец - рабочий", - прервал толмач. "Так… - хмуро сказал главный полковник. - рабочий…" "Si! Operaio!" - блажил пацан. "Если твой батя рабочий, - полковник указал на портрет Карла Мркса, - тогда скажи, кто это?.

"Верди!" - радостно завопил пацан и незамедлительно спел "La donna mobile", что готам известно как "Сердце красавиц склонно к измене"

В этой книге с интригующим названием "In Telega" писатель Асар Эппель собрал публиковавшиеся в периодике статьи и эссе, в которых он призывает обратить внимание на проблему нарушения экологии культуры. Остроумная проза А. Эппеля, обладающего тонким слухом и поразительной наблюдательностью, наверняка доставит удовольствие читателям.