Крутые мужики на дороге не валяются

Минуту назад я занималась любовью с мужчиной, который теперь, сидя на краю постели, надевает носки, заправляет рубашку в брюки и приглаживает волосы, следовательно, этот мужчина – мой любовник.

Да неужели?

Вы сказали Терри?

Кто такой Терри?

Не знаю. Мне вообще ничего о нем не известно. Про Виолетту я теперь знаю практически все, и уж точно все про славное празднество Потлач, а вот про Терри – увы.

Мне так и не довелось познакомиться с ним поближе.

В тот вечер, нежно поцеловав меня на прощание, он покинул мой дом и больше не вернулся. Исчез совершенно бесследно, не оставив ни малейших улик, ни единого волоса на подушке для генетической экспертизы. Я тщетно ждала звонка, письма, условного стука, скорбного сообщения из больницы, краткой заметки в "Нью-Йорк Пост". После чего решила, что со мной что-то не в порядке: наверное, у меня несвежее дыхание и уйма физических недостатков. Вероятно, я была не на высоте, то ли дело Виолетта...

Два года спустя, проездом оказавшись в Нью-Йорке, я стояла в очереди у "Дина и Делуки", держа под мышкой целую коллекцию французских сыров. Мое внимание привлек мужчина с восковыми щеками, голубыми глазами и длинными ресницами. Собрав сдачу тонкими пальцами с ухоженными ногтями, он обернулся, и его сумка едва не протаранила мою. Я приняла его извинения. Улыбнулась. Переложила сыры, освобождая руку для дружеского пожатия. Я не держала на него зла. Мне было интересно, как поживают его диссертация и его Виолетта.

Но он был уже далеко...

И вот теперь, глядя на целующихся в вагоне варваров, я терзалась вопросом: есть ли у Алана подружка?

Рита мне все расскажет.

Рита знает все: она ясновидящая, гадалка, практикующая в подвале жилого дома на Форсайт-стрит, того самого, где я некогда обитала, работая над "серьезной" книгой. Я все пыталась уяснить, что в Его понимании означает "серьезная". Четкого определения Он не давал, называл имена. Одни и те же. Шатобриан, Эмиль Золя, Хосе Мариа де Эредиа и почему-то Жан Вальжан. "Нет такого писателя", – возражала я, довольная, что отыграла очко. "Неважно, – отвечал Он, – ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Не стоит звонить из-за таких пустяков – это слишком дорого..." Я в слезах вешала трубку. Шла к зеркалу. Находила себя уродливой, ненужной, заурядной.

Желая поддержать меня в трудную минуту, Тютелька процитировала Монтескье. Его изречение звучало примерно так: "Серьезность – щит для глупца". Я переписала эту максиму каллиграфическим почерком и отправила Ему заказным письмом. Он не ответил.

Так или иначе, сопротивляться было поздно, Он посеял во мне сомнения. Я глядела на свою вторую книгу, ту самую, над которой тогда работала, и четко понимала: она не "серьезная". Писательство давалось мне подозрительно легко. Я донимала себя вопросами и все больше терялась. Неужели Шатобриан писал и болтал одинаково? Скорее всего, да. В ту пору не было ни телевидения, ни других подобных глупостей, дурно влияющих на речь человека, поэтому ничто не мешало Шатобриану трепаться в исключительно серьезной манере. И писал он соответственно. В то время Франция воспринимала себя всерьез, и Шатобриан в своем замке де Комбур отражал воззрения эпохи. Он встречался за чаем со своей подругой Рекамье, и речь их звучала выспренне, была полна изящных оборотов и изысканных слов. То был пир языка! Придаточные предложения переплетались причудливым бисером, сослагательное наклонение так и витало в воздухе, а романтичные описания с блеском завершали картину.

А Поль Валери, живший относительно недавно? С ним Дело обстояло сложнее. Что, интересно, он говорил другу: "Мне пора в объятия Морфея" или же: "Пойду подрыхну". Вторая версия представлялась мне более вероятной.

Нью-Йорк, девяностые годы. Вызывающе красивая и патологически неуверенная в себе героиня - начинающая писательница - потеряв непутевого, разгульного, нежно любимого отца, спасаясь от депрессии, сбегает из родного Парижа в главный мегаполис мира в поисках вдохновения и большой любви. Что же она там найдет - вы узнаете из романа, однако, сама по себе Америка, увиденная глазами француженки - это уже, поверьте, сильное зрелище! Катрин Панколь, прозаик, журнались и профессор-филолог, знакомая российскому читателю по романам "Я была первой" и "Мужчина на расстоянии", в особом представлении не нуждается. И публика, и критика, вне зависимости от стран и континентов, с восторгом встречают каждую новую ее книгу, поскольку Панколь пишет умные ироничные романы, которые нравятся абсолютно всем: одни наслаждаются веселой и смелой любовной интригой, других пленяет изящество слога и глубина подтекста. Перевод с французского Марш Блинкиной-Мельник