Я убиваю: Роман

Первый карнавал

Он — это некто и никто.

Уже много лет носит он свое приклеенное к голове лицо и свою пришитую к ногам тень, до сих пор не понимая, что тяжелее. Порой у него возникает неукротимое желание оторвать их, повесить куда-нибудь на гвоздь, а самому остаться на полу, подобно марионетке, у которой чья-то милосердная рука обрезала нити.

Усталость не дает ему понять, что единственный способ следовать голосу разума — это пуститься в неудержимую гонку по стезе безумия. Все вокруг — лишь круговерть лиц, теней, голосов и людей, ведущих безвольное существование, не задающих вопросы, терпеливо переносящих путешествия, довольствуясь отправлением глупых открыток.

Вокруг него звучит музыка, движутся тела, растягиваются в улыбке губы, говорятся слова, а он тут лишь из любопытства — зная, что и этот снимок день за днем будет выцветать.

Он стоит у колонны и думает: как же все тут никчемны.

Напротив, на другом конце зала, за столиком у широкого окна в сад, сидят мужчина и женщина.

В мягком свете она выглядит тонкой и нежной, как сама грусть; у нее черные волосы и лучистые зеленые глаза. Мужчина определенно без ума от нее и что-то говорит ей на ухо, стараясь пробиться сквозь музыку. Они держатся за руки, и она смеется в ответ на его слова, запрокидывая голову и пряча лицо в ложбинке у его ключицы.

Но вот она беспокойно осматривается, почувствовав, вероятно, его пристальный взгляд. Равнодушно скользит взглядом по его лицу и снова дарит свой волшебный взгляд мужчине рядом с ней, а он ничего не видит вокруг — только ее. Они молоды, красивы и счастливы.

А он стоит, прислонившись к колонне, и думает, что вскоре они умрут.

 

1

Жан-Лу Вердье нажал кнопку на пульте дистанционного управления и, чтобы поменьше дышать выхлопными газами в тесном боксе, завел двигатель лишь тогда, когда гофрированная железная штора наполовину поднялась. Свет фар, скользнув за ползущую вверх металлическую стенку, прорвал черную завесу мрака. Жан-Лу переключил коробку передач в автоматический режим и медленно вывел свой «Мерседес SLK» наружу. Направив пульт за спину, чтобы опустить штору, и ожидая, пока щелкнет замок, он невольно окинул взглядом панораму, которая открывалась со двора его дома.

Лежащий внизу Монте-Карло — бетонное ложе, нависшее над морем, — казался почти бесформенным в легкой дымке, отражавшей вечерние огни. Чуть ниже дома, уже на территории Княжества, возле указующего перста «Парк Сен-Ромен» — одного из самых высоких небоскребов города, — виднелись освещенные площадки Кантри-клуба, где тренируются звезды мирового тенниса. Еще ниже, в направлении мыса Ай, у старой городской крепости, угадывался квартал Фонтвьей, метр за метром, клочок за клочком отвоеванный у воды.

Жан-Лу закурил сигарету и включил приемник, настроенный на волну «Радио Монте-Карло». Двигаясь вверх по пандусу к выезду на улицу, он с помощью пульта открыл ворота и, свернув влево, не спеша поехал вниз, к городу, наслаждаясь жарким воздухом конца мая.

Из радиоприемника выплеснулась характерная партия ритм-гитары — U2 пели «Pride». Жан-Лу улыбнулся. Стефания Вассало, диджей, которая вела сейчас передачу, была без ума от Эджа, гитариста ирландцев, и не упускала случая вставить в программу что-нибудь из их репертуара. Как-то раз, взяв интервью у своих кумиров, она целый месяц ходила с мечтательным выражением лица, и коллеги то и дело над ней подшучивали.

Спускаясь по серпантину от Босолей к Монте-Карло, Жан-Лу отстукивал ритм то левой ногой, то рукой, лежащей на руле, вторя Боно, который своим печальным, с хрипотцой, голосом пел о человеке, пришедшем in the name of love1.

В воздухе ощущалась близость лета, он был напоен особым ароматом морских городов — солоновато-горьким запахом пиний, розмарина. Большие обещания, высокие ставки... Те не выполнены, эти проиграны. Море, пинии, розмарин, теплые краски лета останутся здесь еще долго, когда не станет его и таких, как он, задыхающихся здесь и повсюду. А пока что он едет в открытой машине, нисколько не страдая от жары, ветер ворошит волосы, и в его жизни обещания и ставки совсем не так уж плохи. У других бывало и похуже.

Больше машин на дороге не было. Зажав окурок в пальцах, Жан-Лу щелчком выбросил его в окно и, наблюдая в зеркало заднего вида пламенеющую траекторию, увидел, как огонек, упав на асфальт, рассыпался крохотными искорками. Последняя затяжка — и ветер унес дым.

Жан-Лу спустился с холма и немного помедлил, думая, как лучше добраться до порта. Пересекая развилку, он решил ехать через центр и свернул на Итальянский бульвар.

Туристы уже начали заполнять княжество Монако. Только что завершился этап «Формулы-1» — «Гран-при Монако», — и это стало как бы сигналом к началу летнего сезона. Отныне и впредь все дни, вечера и ночи на этом побережье будет царить оживленная круговерть актеров и зрителей. Одни, с высокомерием и скукой на лицах, будут перемещаться в лимузинах с персональным водителем, другие, восторженные, взмокшие от пота — в малолитражках.

Это будут те же люди, что стоят сейчас у витрин, огни которых отражаются в их глазах. Те, кто соображает, как найти свободную минутку, чтобы заехать сюда и купить вон тот пиджак, и те, кто ломает голову, где раздобыть денег. Это полярные категории людей — белое и черное, между которыми пролегает невообразимая гамма всех оттенков серого. Кто-то из них живет с единственной целью — пускать пыль в глаза, а кто-то в прямом смысле слова пытается скрыться от уличной пыли.

Жан-Лу подумал, что жизненные приоритеты в общем-то довольно просты и неизменны и мало где еще на свете можно так же легко разложить их по полочкам, как здесь. Охота за деньгами на первом месте. Одни их имеют, другие хотят иметь. Все просто.

Избитая истина становится таковой из-за толики правды, скрывающейся в ней. Возможно, деньги и не приносят счастья, но в ожидании денег можно недурно провести время.

Так думают все.

В нагрудном кармане зазвонил мобильник. Жан-Лу ответил, даже не взглянув на дисплей, поскольку отлично знал, кто это. Голос Лорана Бедона, режиссера и автора передачи, которую Жан-Лу вел каждую ночь на «Радио Монте-Карло», донесся до него вместе с дуновением воздуха у микрофона.

— Ну как, ты думаешь почтить нас сегодня своим присутствием или придется обойтись без нашей звезды?

— Привет, Лоран. Еду, еду.

— Ладно. Ты ведь знаешь, если диджеев нет в студии за час до эфира, у Роберта тут же начинает барахлить кардиостимулятор. И задница дымится.

— Задница тоже? Ему что, курева не хватает?

— Похоже на то.

С Итальянского бульвара Жан-Лу выехал на бульвар де Мулен. Освещенные витрины по обеим сторонам улицы засверкали морем обещаний, подмигивая, словно дорогие проститутки. Дело было за малым — за деньгами.

Разговору помешал тонкий свист в телефоне — помехи из-за радиоволн. Жан-Лу перенес аппарат к другому уху, и свист прекратился. Лоран сменил тон:

— Ладно, кроме шуток, поторопись. У меня тут была пара...

— Подожди минутку. Полиция, — прервал его Жан-Лу.

Он поспешно опустил руку с мобильником, изобразил на лице предельную наглость, подъехал к светофору на углу авеню де ла Мадон и остановился в левом ряду, ожидая зеленого света.

Полицейский на углу строго следил, чтобы сидевшие за рулем выполняли правила и не пользовались телефоном во время движения.

Когда загорелся зеленый, Жан-Лу свернул налево и проехал мимо подозрительно смотревшего на него полицейского, который проводил взглядом его машину, пока она не исчезла на спуске к отелю «Метрополь». Жан-Лу снова поднес телефон к уху.

— Опасность позади. Извини, Лоран. Так что ты говорил?

— Я говорил, что у меня появилась пара весьма достохвальных

идей, и хотелось бы обсудить их с тобой до выхода в эфир. Поторопись.

— Насколько достохвальных? Как тридцать два или двадцать семь?

— Пошел ты в задницу, сквалыжник. — Несколько задетый, Лоран тотчас отразил удар.

— Как там говорил кто-то: мне нужны не советы, мне нужны адреса.

— Перестань болтать глупости и поторопись лучше.

— Указание получено. Уже въезжаю в туннель, — солгал Жан-Лу.

Лоран выключил телефон, и Жан-Лу улыбнулся. Лоран всякий раз называл свои идеи именно так — весьма достойными похвалы.

Отдавая кесарю кесарево, Жан-Лу должен был с этим согласиться, однако с такой же уверенностью Лоран, на свою беду, называл и числа, которые, как ему казалось, должны были выпасть в рулетке. Но они почти никогда не выпадали.

На перекрестке Жан-Лу свернул налево к спуску на авеню де Спелюг и увидел справа огни площади, где друг против друга, по обе стороны Казино, вытянувшись, словно часовые, стояли «Отель де Пари» и «Кафе де Пари». Временное ограждение и передвижные трибуны, установленные здесь по случаю Гран-при, разобрали на редкость быстро. Ничто не должно было долго омрачать языческую святость этого эффектного места, целиком и полностью посвященного культу игры и денег.

Он миновал площадь Казино и не спеша поехал по дороге, по которой всего несколько дней назад с бешеной скоростью летали «феррари», «уильямсы» и «макларены». За поворотом Портье в лицо ему пахнул свежий морской ветер, впереди показались желтые огни туннеля. Жан-Лу ощутил прохладу, окунувшись в ненатуральный свет, при котором все краски обезличивались. На другом конце туннеля открылась яркая россыпь огней порта — акваторию заполняли всевозможные плавучие средства общей стоимостью в добрую сотню миллионов евро, не меньше. А на утесе слева над портом возвышался окутанный мягким светом княжеский замок, оберегая сон князя и его семьи.

Хотя Жан-Лу привык к этой панораме, она не оставляла его равнодушным. Он понимал, что у какого-нибудь жителя Осаки, Остина либо Йоханнесбурга дух захватит при виде подобного зрелища.

Можно считать, он уже был на месте. Миновал порт с его бассейнами, проехал по всей улице Раскас и свернул налево на подземную трехэтажную стоянку возле здания «Радио Монте-Карло».

Он поставил машину и поднялся наверх. Из открытых дверей расположенного по соседству «Старз-энд-барз» доносилась музыка. Это место притягивало всех любителей ночной жизни Монако — видеоклуб, где можно было выпить пива или отведать какое-нибудь мексиканско-техасское блюдо в ожидании позднего часа, когда все разбегутся по дискотекам и злачным местам побережья.

Во внушительном здании, фасад которого смотрел на набережную Антуана Первого с другой стороны порта, кроме «Радио Монте-Карло», помещалась уйма разнообразных учреждений: торговые представительства судостроительных фирм, галереи живописи, телестудии.

У стеклянной двери Жан-Лу позвонил по видеодомофону, подставив один глаз прямо под объектив.

Голос Ракели, секретарши, прозвучал настолько грозно, насколько она была на это способна:

— Кто там?

— Добрый вечер, я — господин Око-за-Око. Откройте мне, пожалуйста. Я надел контактные линзы, и сканер не считывает сетчатку глаза.

Он немного отступил, чтобы девушка его узнала. Из динамика послышался приглушенный смех, потом снисходительное приглашение:

— Поднимайся, господин Око-за-Око...

Раздался щелчок, и дверь открылась. Когда Жан-Лу поднялся на четвертый этаж и створки лифта раздвинулась, он увидел полное лицо Пьеро, стоявшего на площадке со стопкой компакт-дисков в руках.

Пьеро считали на радиостанции своего рода талисманом. Несмотря на двадцать два года, мозг его оставался недоразвитым, как у ребенка. Внешность была под стать: ниже среднего роста, лицо круглое, волосы упрямо торчат в разные стороны, словно листья ананаса. Пьеро был самым неподкупным существом на свете.

Он обладал даром с первого же взгляда внушать симпатию и сам питал симпатию к тем, кто, по его мнению, ее заслуживал.

Пьеро обожал музыку, и когда начинал говорить о ней, его мозг, неспособный к самым простым умозаключениям, вдруг обретал несомненную склонность к анализу. Пьеро обладал поистине компьютерной памятью в том, что касалось безграничного архива записей на радио и музыки вообще. Стоило лишь назвать ему какое-нибудь имя или напеть мелодию, как он пулей уносился в архив и тотчас возвращался с нужной пластинкой или диском. Из-за сходства с героем известного фильма его окрестили Мальчиком дождя.

— Привет, Жан-Лу.

— Что ты делаешь тут так поздно?

— Мама сегодня вечером работает, господа устраивают прием. Она приедет за мной, когда уже немного потом.

Жан-Лу улыбнулся про себя. У Пьеро был свой особый язык, и наивные ошибки при абсолютном простодушии делали его речь весьма оригинальной. Мать, которая должна была забрать его, «когда уже немного потом», служила домработницей в итальянской семье в Монте-Карло. Они познакомились года два назад у входа в радиостудию. Жан-Лу почти не обратил внимания на странную пару, но женщина подошла и робко обратилась к нему с видом человека, привыкшего извиняться перед миром за свое существование. Он понял, что эти двое ждут именно его.

— Простите, не вы ли Жан-Лу Вердье?

— Да, мадам. Чем могу помочь?

— Вы уж извините за беспокойство, но не могли бы вы дать автограф моему сыну? Пьеро все время слушает радио, и вы самый любимый его диджей.

Жан-Лу окинул взглядом ее поношенную одежду, волосы, поседевшие, похоже, раньше времени. Ей было, наверное, куда меньше лет, чем можно было дать. Он улыбнулся:

— Конечно, мадам. Думаю, это самое меньшее, что я могу сделать для такого преданного слушателя.

Он взял протянутые ему лист бумаги, ручку, и тут Пьеро подошел ближе.

— А ты такой же.

Жан-Лу растерялся.

— Такой же, как что?

— Такой же, как по радио.

Жан-Лу в недоумении посмотрел на женщину. Она опустила глаза и тихо произнесла:

— Знаете, мой сын... как бы это сказать...

Она замолчала, будто искала слово, которое давно знала. Жан-Лу внимательно посмотрел на Пьеро и, поняв по его лицу, что она имеет в виду, проникся сочувствием к обоим.

— «Такой же, как по радио...»

Жан-Лу догадался, что хотел сказать юноша: Жан-Лу точно такой, каким тот представлял его себе, слушая радио. Тут Пьеро улыбнулся, и все вокруг словно осветилось, а Жан-Лу невольно проникся к странному юноше живейшей симпатией.

— Хорошо, молодой человек, сегодня для тебя удачный день. Я с удовольствием дам автограф. Подержи, пожалуйста, это.

Он протянул юноше пачку бумаг и открыток, и, пока расписывался, Пьеро скользнул взглядом по первой странице, оказавшейся у него в руках, и с удовлетворением посмотрел на Жан-Лу.

Ночь трех собак, — спокойно произнес он негромким голосом.

— Что?

— Three Dog Night, — пояснил он со своим неподражаемым английским произношением. — Ответ на первый вопрос. А на второй — Алан Олсворт и Олли Олсолл.

На первой странице был напечатан музыкальный вопросник для дневной передачи; победителей конкурса ожидали призы. Жан-Лу составил его лишь несколько часов назад.

Первый вопрос был такой: «Какая группа семидесятых годов исполняла песню «Joy to the World», а второй: «Назовите имена гитаристов группы Tempest».

Пьеро правильно ответил на оба. Жан-Лу с изумлением посмотрел на его мать. Женщина сникла еще больше, словно прося извинения.

— Пьеро очень любит музыку. Его послушать, так вместо хлеба я должна покупать одни пластинки. Он... он... Ну, вот такой, какой есть, но когда дело касается музыки, он помнит очень многое из того, что читал и слушал по радио.

Жан-Лу указал на лист у юноши в руках:

— А на другие вопросы тоже сможешь ответить, Пьеро?

Пьеро, пробежав глазами список, без промедления отщелкал все пятнадцать ответов. А вопросы были не из простых. Жан-Лу побледнел.

— Знаете, мадам, это гораздо больше, чем помнить очень многое. Ваш сын — настоящая энциклопедия.

Он с улыбкой забрал у Пьеро бумаги и, указав на здание, откуда велись передачи, спросил:

— Хочешь побывать на радио, посмотреть, откуда мы передаем музыку?

Жан-Лу провел Пьеро по студиям, показал комнату, где создавались программы, которые тот слушал дома, угостил кока-колой. Пьеро, как зачарованный, оглядывал все вокруг такими же восторженными глазами, какими смотрела на сына мать. Но когда он вошел в архив, в полуподвал, окунувшись в море дисков и виниловых пластинок, лицо его осветилось, словно у блаженной души перед входом в рай.

Когда же на радио узнали его историю (отец бросил семью на произвол судьбы, как только выяснилось, что сын инвалид, и оставил обоих в нищете) и убедились, сколь обширны музыкальные познания юноши, то взяли его в штат. Мать не могла поверить. Теперь Пьеро было куда приткнуться, пока она работала, и он даже получал небольшую зарплату. И самое главное — он был счастлив.

«Обещания и ставки, — подумал Жан-Лу. — Иногда одни удается выполнить, другие — выиграть. Может, на свете и есть что-то получше, но это уже кое-что».

Пьеро вошел в лифт, прижав диски к груди.

— Только спущусь вниз, в комнату, отнесу диски и приду к тебе, увижу твою передачу. «Комната» — так по-своему он называл архив, а «увижу твою передачу» — означало, что Пьеро будет сидеть в студии за стеклом, слушать передачу и с обожанием смотреть на Жан-Лу, своего лучшего друга, своего любимого кумира.

— Ладно, оставлю тебе место в первом ряду.

Дверь скрыла улыбку Пьеро, которая сияла куда ярче галогеновых ламп в лифте. Жан-Лу пересек площадку и набрал на панели код доступа. Сразу за дверью помещался длинный деревянный письменный стол. За ним трудилась Ракель, выполняя обязанности одновременно распорядителя и секретаря. Стройная, темноволосая, с худым, но миловидным лицом, умеющая держаться на высоте в любой ситуации, она нацелила ему в грудь указательный палец:

— Рискуешь. Когда-нибудь, вот увидишь, оставлю тебя на улице.

Жан-Лу приблизился и отвел палец, словно дуло заряженного пистолета.

— Тебе никогда не говорили, что нельзя целиться пальцем? А если он вдруг выстрелит? Скажи-ка лучше, почему ты здесь так поздно? И Пьеро тут. Может, отмечаете какой-нибудь праздник, а мне ничего не сказали?

— Никакого праздника, обычная сверхурочная работа. И только из-за тебя, потому что ты срываешь встречу, вот мы и должны вкалывать по-стахановски.

Она кивнула на дверь:

— Иди к боссу, есть новости.

— Хорошие? Плохие? Так себе? Он решился наконец попросить моей руки?

— Хочет поговорить с тобой. Он в кабинете президента, — улыбнулась Ракель, уклонившись от ответа.

Жан-Лу двинулся дальше; шаги его заглушал ковролин, голубой, усыпанный мелкими коронами кремового цвета. Остановившись у последней двери справа, он постучал и открыл ее, не ожидая приглашения. Босс сидел за письменным столом и, надо ли пояснять, говорил по телефону.

К этому часу кабинет из-за табачного дыма выглядел каким-то таинственным логовом, где душа сигареты в руке у босса встречалась с душами бесчисленных сигарет, выкуренных ранее.

Директор «Радио Монте-Карло» был единственным известным Жан-Лу человеком, который курил зловонные русские сигареты с длинным пустотелым фильтром.

Роберт жестом предложил сесть.

Жан-Лу устроился в черном кожаном кресле напротив письменного стола и, пока босс заканчивал разговор и закрывал «моторолу», отмахивался от дыма.

— Мы что же, хотим превратить кабинет в прибежище для тех, кто тоскует по туману? По Лондону или смерти? Вернее, по Лондону и смерти? А известно ли президенту, что творится в кабинете в его отсутствие? У меня хватит материала, чтобы шантажировать тебя до конца твоих дней.

«Радио Монте-Карло», радиостанция княжества Монако, ведущая передачи на итальянском языке, принадлежала крупной итальянской компании со штаб-квартирой в Милане, которая управляла целым пулом частных радиостанций. Здесь же, в Монако, руководство было целиком возложено на Бикжало, а президент компании появлялся лишь по случаю важных совещаний.

— Ты негодяй, Жан-Лу. Гадкий негодяй, к тому же слабак.

— Не понимаю, как ты можешь курить такую дрянь. Это уже не дым, а почти нервно-паралитический газ. Или даже не почти, и мы, не замечая этого, общаемся с твоим призраком?

Юмор Жан-Лу, как и сигаретный дым, нисколько не действовал на Роберта — он оставался невозмутимым и неуязвимым.

— Оставь свои дамские комментарии. Не ради твоих жалких шуток я жду здесь, пока твоя драгоценная задница опустится в кресло. И обрати внимание — я говорю «драгоценная», ведь каждому известно, чем ты думаешь...

Обмен подобными остротами входил в давний ритуал, и тем не менее Жан-Лу был весьма далек от мысли, что они могут называться друзьями. За едким юмором скрывалась невозможность понять истинную сущность Роберта Бикжало. Наверное, тот был умным человеком, но определенно еще и хитрым. Умный человек дает порой миру больше, чем получает, а хитрый старается взять как можно больше и дать взамен минимум. Жан-Лу хорошо знал, по каким правилам танцуют в мире вообще и на радио тем более: он был диджеем передачи «Голоса», имевшей огромный успех, а расположение таких, как Бикжало, зависит исключительно от количества слушателей.

— Мне хотелось кое-что сказать о тебе и твоей передаче, прежде чем вышвырнуть тебя на мостовую...

Роберт откинулся на спинку кресла и притушил наконец папиросу в пепельнице, полной трупов. Выдержал паузу, как при игре в покер. Потом заговорил тоном человека, который восклицает «Есть!», выкладывая покер на игорный стол.

— Сегодня был звонок по поводу твоей программы. Звонил человек, близкий к княжеской фамилии. Не спрашивай кто, потому что я могу назвать тебе только грех, но не имя грешника...

Тон директора внезапно изменился. Улыбка до ушей просияла на его лице.

Князь лично выразил свое удовлетворение успехом передачи!

Жан-Лу поднялся с кресла с точно такой же улыбкой, пожал протянутую ему руку и снова сел. Бикжало продолжил свой полет на крыльях восторга.

— Монте-Карло всегда считали раем для тех, кто устал платить налоги. В последнее время, учитывая неприятности, которые произошли в Америке, и практически повсеместный экономический кризис, наш образ несколько поблек...

Бикжало произнес «наш» как любезную уступку миру, но вид его говорил скорее о безучастности к чужим проблемам. Он достал из пачки новую папиросу, смял пальцами фильтр, взял со стола зажигалку и закурил.

— Еще несколько лет назад в это время года на площади Казино собиралось две тысячи человек. Теперь же в иные вечера там пусто, как похмельным утром, что, конечно, не может не пугать. Обращаясь к социальным проблемам, ты сумел поднять «Голоса» на новую высоту. Теперь люди считают, что в Монте-Карло можно не только отдыхать, но и решать какие-то проблемы, можно позвонить и попросить о помощи. И для радио, не скрою, это оказалось большой удачей. На горизонте появилась уйма спонсоров, так что сам можешь судить, насколько велик успех программы.

Жан-Лу невольно приподнял бровь и улыбнулся. Роберт был менеджером, и для него успех означал возможность облегченно вздохнуть при подведении баланса. Времена героев, когда на радио работали Йоселин, Ауанагана и Герберт Пагани, если упоминать лишь самых ярких, прошли. Настали времена бухгалтеров.

— Надо сказать, что мы действительно молодцы. Особенно ты. Мало того, что ты нашел убедительную форму передачи, ты можешь вести ее на двух языках одновременно — по-французски и по-итальянски. Я же только сделал свою работу...

Легким жестом Бикжало обозначил отнюдь не свойственную ему скромность. Так или иначе, он имел в виду свою тонкую интуицию менеджера. Успех программы и талант ее двуязычного ведущего подсказали ему ход, который он провел с искусством опытного дипломата. Опираясь на приобретенную репутацию, он создал нечто вроде совместного предприятия с парижской «Европой-2», чьи программы были похожи на передачи «Радио Монте-Карло».

И теперь «Голоса» выходили на другой волне, охватывая тем самым немалую часть итальянской и французской территории.

Роберт Бикжало положил ноги на стол и выпустил дым в потолок. Жан-Лу подумал, что подобная поза выглядит весьма аллегорично, но президент скорее всего был бы иного мнения.

Бикжало между тем торжествовал:

— В конце июня тут состоится вручение премий. До меня дошли слухи, что они думают пригласить тебя ведущим. А еще ожидается фестиваль кино и телевидения. Растешь, Жан-Лу. При твоей-то внешности, да если сумеешь хорошо провести партию... Боюсь, радио и телевидение скоро будут серьезно бороться за тебя.

Жан-Лу улыбнулся и, взглянув на часы, поднялся.

— Думаю, Лорану, напротив, уже сейчас приходится сражаться со своей печенью. Мы ведь даже не переговорили с ним, а надо пройтись по всей программе сегодняшнего вечера.

— Скажи этому горе-режиссеру — его ждет та же мостовая, что и тебя.

Жан-Лу направился к двери, но Роберт остановил его. Он сидел в кресле и, покачиваясь, смотрел на Жан-Лу, словно кот Сильвестр из мультфильма, которому удалось наконец съесть канарейку.

— Само собой, если вся эта телевизионная тягомотина будет доведена до конца, твоим менеджером буду я. Жан-Лу подумал, что дорого продаст свою шкуру.

— Я мучился, терпя некий процент дыма от твоих папирос. Тебе, чтобы получить проценты с моих денег, придется помучиться по крайней мере столько же.

Когда он закрывал за собой дверь, Роберт Бикжало с мечтательным видом смотрел в потолок. У Жан-Лу создалось впечатление, будто босс уже считает еще не заработанные деньги.

 

2

Стоя у окна студии, Жан-Лу смотрел на город, на игру огней, отражавшихся в спокойных водах порта. Над портом возвышалась окутанная мраком вершина Ажель, а над ней горели красные сигнальные огни радиопередатчика, позволявшего транслировать передачи на Италию.

За спиной прозвучал из динамика голос Лорана:

— Пауза окончена, поехали дальше.

Жан-Лу отошел от окна и, сев к микрофону, надел наушники. Лоран показал за стеклом режиссерской аппаратной раскрытую ладонь, давая понять, что до конца спортивной рекламы осталось пять секунд.

Лоран выдал в эфир короткую музыкальную заставку «Голосов», обозначив тем самым, что передача продолжается. До сих пор шла совершенно спокойная программа, развлекательная, без неприятных заминок, какие случались иногда.

— С вами снова Жан-Лу Вердье. Вы снова слушаете «Голоса» на «Радио Монте-Карло», и мы надеемся, что этой прекрасной майской ночью нет никого, кто нуждался бы в нашей помощи, и всем нужна только наша музыка. Мне сообщают, что есть звонок.

Вверху на стене, подтверждая его слова, загорелась красная лампочка. Жан-Лу оперся локтями о стол и обратился к микрофону перед собой:

— Алло?

Послышались короткие щелчки, и наступила тишина. Он вопросительно посмотрел на Лорана. Режиссер пожал плечами, давая понять, что он тут ни при чем.

— Да. Алло?

Наконец из эфира долетел ответ, отчетливо слышный и тем, кто находился в аппаратной, и тем, кто сидел у приемников. С этого момента мрак надолго станет еще мрачнее, и понадобится очень много шума, чтобы взорвать тишину.

— Привет, Жан-Лу.

Было что-то неестественное в звуке этого голоса. Казалось, он доносился из какого-то рупора и был чересчур ровным, без всякого выражения и чувства. Слова вторили некоему приглушенному эху, будто где-то далеко взлетал самолет.

Жан-Лу опять вопросительно взглянул на Лорана, и тот пальцем начертил ему в воздухе круги, давая понять, что помехи зависят только от связи.

— Привет. Кто ты?

После паузы прошелестел ответ, такой же искаженный:

— Это не имеет значения. Я — некто и никто.

— Твой голос звучит неясно, тебя плохо слышно. Откуда звонишь?

Молчание. Затем — снова далекий звук неизвестно куда улетающего самолета, и собеседник повторил:

— Это тоже не имеет значения. Настало время нам с тобой поговорить, даже если потом мы оба уже не будем прежними.

— В каком смысле?

— Я вскоре стану человеком, которого будут преследовать, а ты окажешься на стороне ищеек, которые начнут с лаем гоняться за тенью. И это досадно, потому что сейчас, именно сейчас, мы с тобой одинаковы, мы с тобой одно и то же.

— В чем же мы одинаковы?

— Для всего мира каждый из нас — лишь голос без лица, голос, который можно слушать с закрытыми глазами, представляя себе кого угодно. Там, на улице, полно людей, озабоченных тем, как бы приобрести лицо, непохожее на другие, с гордостью показывать его и ни о чем больше не беспокоиться. Пришла пора выйти и посмотреть, что за всем этим скрывается.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

И снова молчание, настолько долгое, что казалось, будто связь прервалась. Потом опять зазвучал голос; говоривший словно бы улыбался.

— Поймешь со временем.

— Не могу уловить, о чем ты.

Голос ненадолго замолчал, казалось, подыскивая нужные слова.

— Не ломай голову. Иногда мне и самому трудно понять.

— Тогда зачем же ты звонишь? Зачем разговариваешь со мной?

— Потому что я одинок.

Жан-Лу опустил голову и стиснул ее руками.

— Ты говоришь, как будто находишься в заключении.

— Мы все пребываем в заключении. Свою тюрьму я построил сам, но от этого выйти из нее не легче.

— Сочувствую тебе. Мне кажется, я догадываюсь: ты не любишь людей.

— А ты любишь?

— Не всегда. Иногда пытаюсь понять, а если не удается, стараюсь хотя бы не судить.

— И в этом мы тоже одинаковы. Единственное различие: ты после разговора имеешь возможность почувствовать себя усталым. Можешь отправиться домой и дать отдых мозгу, унять свое недомогание. А я — нет. Я не могу уснуть по ночам, потому что моя боль не затихает никогда.

— И что же ты делаешь по ночам, чтобы справиться с болью?

Ответ прозвучал не сразу. Будто пробиваясь из многослойной обертки:

— Я убиваю...

— Как это пони...

Голос Жан-Лу прервала музыка из колонок. После этих слов певучая, печальная, волнующая мелодия звучала еще  и грозно. Она была слышна всего секунд десять, а потом умолкла так        же внезапно, как возникла. В напряженной тишине отчетливо прозвучал щелчок: связь прервалась.

Жан-Лу вскинул голову и посмотрел на остальных. Шелестел кондиционер, но мысли у всех словно заледенели, как если бы в окне вспыхнул отсвет пламени над Содомом и Гоморрой.

Передачу кое-как удалось дотянуть до музыкальной заставки. Слушатели больше не звонили. Вернее, после странного разговора линия чуть не лопалась от звонков, но ни один из них не пошел в эфир.

Жан-Лу снял наушники и положил их на стол рядом с микрофоном. Несмотря на кондиционер, волосы у него оказались влажными, как после легкой пробежки.

«Мы оба уже не будем прежними...»

Все остальное время Жан-Лу только ставил диски, долго распространяясь по поводу странного сходства Тома Уэйтса и итальянца Паоло Конте2 — совершенно нетипичных как исполнители и чрезвычайно выразительных как авторы, — затем перевел и прокомментировал тексты двух их песен. К счастью, на радио имелись разные способы выйти из трудного положения. Можно было позвонить нескольким знакомым артистам — вот и на этот раз они четверть часа читали стихи и юморески Франсиса Кабреля3.

Дверь в студию приоткрылась, и показалась голова Лорана.

— Все в порядке?

Жан-Лу посмотрел на него, словно не видя.

— Да, все в порядке.

Он поднялся, и они вместе вышли из студии, встретив растерянные взгляды Барбары и Жака, звукорежиссера. Девушка была в голубой кофточке, и Жан-Лу заметил расплывшиеся под мышками темные пятна пота.

— С ума сойти, сколько звонков. Двое спрашивали, не детектив ли это и когда будет продолжение, еще по меньшей мере человек двадцать возмущались недостойными методами привлечения слушателей — мол, это мы сами подстроили. Босс тоже звонил и уже прилетел сюда, как орел. Ждет нас в кабинете президента. Он нагрянул и поинтересовался, не сошли ли мы с ума. Похоже, ему позвонил кто-то из спонсоров, и не думаю, что с поздравлениями.

Жан-Лу представил кабинет еще более прокуренным, если такое вообще возможно, и объяснение с Бикжало, куда менее восторженное, чем их последний разговор.

— Почему коммутатор пропустил этот звонок?

— Пусть меня разразит гром, если я понимаю, что произошло. Ракель говорит, что звонок миновал ее. Она не может объяснить, каким образом он попал прямо в эфирную студию. Тут должен быть какой-то контакт или... Откуда мне знать, что там такое?! По мне, так виноват новый электронный коммутатор, он явно стремится к независимости. Вот увидишь, в один прекрасный день мы станем сражаться с машинами, как в «Терминаторе».

Они вышли из режиссерской аппаратной и направились в кабинет Бикжало, не решаясь взглянуть друг на друга. Их разделяли эти два слова: Я убиваю...

В полной растерянности прошли мимо компьютеров. Тревожное звучание того голоса, казалось, все еще витало тут.

— А музыка в конце? Мне кажется, я знаю ее...

— Я тоже. Если не ошибаюсь, фонограмма какого-то фильма. По-моему, это «Мужчина и женщина», старый фильм Лелуша года шестьдесят шестого или пораньше.

— И что это означает?

— Ты меня спрашиваешь?

Жан-Лу, казалось, растерялся. Они столкнулись с совершенно новым для них явлением. И прежде всего в эмоциональном плане.

— Что ты об этом думаешь?

— Глупости все это.

Лоран сопроводил свои слова небрежным жестом, казалось, из желания убедить скорее самого себя, чем Жан-Лу.

— Ты так считаешь?

— Ну конечно. Если не принимать во внимание коммутатор, то это просто мерзкая шутка какого-то идиота.

Они остановились у двери в кабинет Бикжало, и Жан-Лу взялся за ручку. Тут они посмотрели друг на друга. Лоран добавил:

— Всего-навсего необычный случай. Можно рассказать о нем в спортклубе, и все посмеются.

Тем не менее по лицу его было видно, что он не так уж уверен в собственных словах. Жан-Лу толкнул дверь и, входя в кабинет директора, задумался: звонок этот — обещание или ставка?

 

1 Во имя любви (англ.).

2 Паоло Конте (р. 1937) — выдающийся автор-исполнитель; по выражению критиков — «итальянский гибрид Тома Уэйтса и Астора Пьяццолы».

3 Франсис Кабрель (р. 1953) — популярный французский шансонье, начинал с акустических баллад в духе Боба Дилана.

"Я убиваю" - самый знаменитый итальянский роман последнего десятилетия. За два года продано более двух миллионов экземпляров книги. Стартовые тиражи при переводе на другие языки превышают 100 000 экземпляров. В романе "Я убиваю" есть все - напряженный и увлекательный сюжет, неповторимая атмосфера залитого солнцем Монте-Карло с его казино, яхтами и гонками Формулы-1, музыка от Шуберта до Тома Вэйтса, и в центре - загадочный ночной убийца, коллекционирующий чужие лица - персонаж, который по праву займет свое место между доктором Ганнибалом Лектором из "Молчания ягнят" и великим Парфюмером Патрика Зюскинда. Перевод с итальянского И. Константиновой.