Дети мертвых

П Р О Л О Г

 

Над страной должно быть просторно, чтобы дух носился над водами, не ведая стеснения. В некоторых местах он возносится на три тысячи метров. Эта страна извела столько природы, что — наверное, в возмещение своего долга перед ней — на людей не скупилась: едва надкусив, тут же и выбрасывала. Великих мёртвых этой страны, если уж поимённо, звали Карл Шуберт, Франц Моцарт, Отто Гайдн, Фриц Ойген Последний Вздох, Зита Циттер, Мария Терезия, включая то, что породила Военная академия в Винер-Нойштадте до 1918 года и в Сталинграде 1943 года, и ещё несколько миллионов раздавленных. Итак, место событий и сбыта, а к денежному обращению принадлежит и оборот туристов, в который если попадёшь, то выйдешь из него новее и лучше — не то что деньги, вышедшие из обращения, — но стóишь уже гораздо меньше, поскольку бюджет истрачен на покупки. Но он окупился. Некоторые при этом, к сожалению, срываются и терпят крах. Мы находимся (и находим наше положение очень выгодным!) в одной австрийской деревне — вернее, на её дальнем краю, который уже забился в щель горы. Это скорее окраина туризма, почти что неисследованная. Сюда приезжают разве что старые люди и семьи, богатые детьми, поскольку здесь бедные возможности для развлечений и спорта. Зато скатертью дорога и дремучий лес. И дивные горы высотой до двух тысяч метров, а то и выше; но это ещё далеко не Высокие Альпы. Походные тропы, ручьи, чистая речка, но если техники откроют шлюзы слишком резко, то грязь задушит всю форель, и она будет плавать брюхом вверх, сверкающими тьмами тем, которые только-только пустились в свой поистине волнующий путь, огибая мосты и гоня отдыхающих, которые стремились в гостиницу, прилепленную к скале, куда можно пробраться лишь нехоженой тропой да по мосткам, по жёрдочке — подобию куриного насеста.

 

Некоторые из отдыхающих сегодня записались на экскурсию. Они хотят осмотреть дикие альпийские окрестности с их озёрами и маленьким замком эрцгерцога Габсбургского, который взял в жёны дочь почтмейстера из Аусзее и после этого изрыл всю землю как крот — ведь помимо дочерей на земле было и под землёй кое-что для сыновей: железо, которое годилось в переплавку и в перековку мечей на орала и наоборот, — уж они всегда рядом, неразлучно, душа в душу мать. Земля даёт руду, а бойцы-молотобойцы, короли наковален из Мюрцфурха и железные короли из Вены взамен возвращают земле пушечное мясо. В этих краях, значит, есть на что посмотреть, если кто интересуется историей жезла и железа, державы и скипетра. Холодный свежий воздух. Заранее заказанный микроавтобус останавливается перед гостиницей, стреноженной в одно целое с крестьянским хозяйством и пансионатом. Записались на экскурсию всего шесть человек. Двое из них — супружеская пара из Рура — толкутся у входа, переспрашивая друг друга, не забыл ли кто чего, и уточняя, где они будут обедать (включено в стоимость); вскоре к ним примыкает одинокая дама из Халле, поболтать, простоит ли погода, подходяще ли они оделись и не будет ли их экскурсоводом один из потомков эрцгерцога. И нельзя ли будет полюбоваться тем знаменитым растением «мужская верность», которое господин Габсбург посадил в саду собственноручно в честь возлюбленной дочки почтмейстера. «Крайслер-вояджер», который намерен прихватить экскурсионную группу, суёт свой тупой нос на парковку, он уже почуял живую добычу. В его власти решать, кого он доставит до места и в каком состоянии, у него под капотом дикое количество лошадей. Шофёр уже немного выпил, но это ничего, здесь все всегда выпивши, таков уж местный обычай, и чемпионы страны каждый вечер собираются у гостиницы и выступают друг против друга в отборочных соревнованиях. Но наутро, в восемь часов, игроки отборочного круга не играют, отдыхают от вчерашнего. Когда трое пассажиров уже заняли три лучших места впереди, готовые предаться водянисто-серой дороге, стиснутой и только что не сплюснутой со всех сторон сочной зеленью, тут и появились остальные четверо — стоп, но один лишний, — ничего, в тесноте да не в обиде. В отпуске люди наглеют, чего дома бы им никто не позволил. Молодой человек заранее не записался, а хочет поехать. Две другие, явно мать и дочь, причём и дочь уже не самая младшая, тоже не хотят ни отказаться от поездки, ни разлучиться. К тому ж старушка хочет непременно сидеть впереди. Но это не выходит. Зато входят, наконец, все, потеснившись. Не такие уж мы и толстые, шутят экскурсанты. Им приятно быть в компании. В воздухе разлита таинственная сага о том, что впереди чудесный день и что люди хотят что-то познать, чтобы лишний раз убедиться в своей принадлежности к этому миру.

 

 

Прошло уже некоторое время, а солнце поднялось невысоко и переводит дух перед обедом, зато машина, гляжу, поднимается медленно в гору, всё выше, и выше, и выше стремительный взмах наших крыл. За бортом, кажется, тепло. Люди на велосипедах показывают свои тела. Змея дороги извивается, как живая. Горная панорама раскрывается здесь, в так называемых Нижних Альпах, во всей своей красе, вершины выступают вперёд и тут же тонут в солнце, убаюкивающе урчит мотор. Добрались до перевала, и теперь всё покатится по наклонной плоскости. Ливни лета, поплясавшие здесь вдоволь, часть дороги унесли с собой, стянули в реку. Красивые, красно-бело-красные пластиковые ленты натянуты между столбиками там и сям, где размыло асфальт: осторожно, водители и другие участники дорожного движения! Там, где раньше была прочная обочина и всегда можно было разъехаться, если навстречу попадался грузовик, теперь всё разъехалось, край обвалился, и на боку дороги зияет рваная рана. И не надо погружать туда копьё, чтоб убедиться, что рана настоящая. То и дело попадаются знаки ограничения скорости, здесь велено ползти. Голос из города Халле-на-Заале на чужеродном немецком требует придерживаться запрета, древние страхи дрожат в лапках у этой женщины, но в здешних краях не так строго придерживаются запретов властей, которые нас поедом едят, лишая последней радости. Начальство здесь считается врагом, с которым полагается бороться. Поэтому мы едем шестьдесят, уж как-нибудь проскочим! Но это же самое место решил проскочить и туристский автобус. Какая досада. Этот мастодонт, расписанный рекламой, здесь однозначно самый крупный зверь. Тому чудовищу, которое месяц назад откусило кусочек дороги и изрыгнуло его в ручей, нежданно-негаданно подан десерт, который оказался ненамного вкуснее. Не хватает гарнирных украшений, но ничего, мы их добавим: вот этот окровавленный жакет, к примеру, совсем неплох, а вон там слетевший с ноги башмак, — да, немного асимметрично, второго-то нет, второй по-прежнему плотно сидит на вывернутой стопе. А что там делает микроавтобус, почему он валяется на спине, как жук, опрокинутый пинком великана, задрав все четыре колеса, которые продолжают бессмысленно вертеться вхолостую? А вот лежат четыре личности, выброшенные из машины, — разумеется, были непристёгнуты и теперь, как разноцветные кучки крема и взбитых сливок, украшают крутой склон, сбегающий к полноводному ручью, прихватив с собой обломки дороги, которые не успели убрать. Там и сям — вывороченные с корнем деревья, которые, правда, на счету у паводка. Вывернутый молодой человек, две подвернувшиеся женщины, старуха, вопящая, как грешница перед причастием, — быстро-быстро! — чтобы успеть издать ещё пару воплей, пока не свернулась лавочка уличной торговли людьми. Фигурки подломлены, руки воздеты, будто бедняги не то ликовали, не то шли сдаваться. Их перечёркивает горный ветерок. Колёса вертятся и вертятся. Шофёр зажат в кабине, руль впился ему в грудь, изо рта ещё слюнки текут, а выпить уже не придётся, его оторвали от стойки, за которой бармен, держа в руках полупустой сосуд его жизни, только приготовился налить. Кажется, он всё ещё упирается против тех, кто правит у руля. Люди наверху выходят из автобуса и своим ходом, тоже крича и плача, пытаются спуститься вниз, на склон, покроплённый рассыпанными крошками людей. Высокие ели стремятся вверх. Птицы подняли крик, что им помешали, но в глубине души они равнодушны. Водитель автобуса что-то бубнит себе под нос, усевшись на подножку вверенного ему опасного колосса. Пряный, настоенный на травах горный воздух полезен, что бы ни случилось. Шофёр, как и его пассажиры, голландец и ничего не понимает здесь: ни гор, ни мира, ни убитых — горем и просто убитых — людей. Что за люди — считают себя хозяевами своей судьбы, а сами не могут справиться с управлением. Многие сокрушены, прогалина раскрылась, деревья расступились, давая место озарению, которое освещает всё и для газет, и для телевидения. Жители местного уровня скатываются к жертвам кубарем по склону, как камнепад. Сверху, с просторного балкона, с веранды ресторана для туристов, ссыпалось ещё больше люда, который на сей раз пережил погибших и так переживал, что препятствовал спасательным работам. Всё по-отпускному ярко, пока не опустится вечер. Тогда они натянут куртки. Как расшалившийся пёс, природа скачет вокруг своих гостей, вертится волчком, подбросит их вверх, а поймать забудет, отвлёкшись на кем-то брошенную палку; природа то капризно налагает лапы на одного или на другого, то снова отпускает его, не замечая, что товарищ по играм полностью раздавлен и растерзан. Она обнюхивает его останки, воет в белый свет, пока не стемнеет, и тогда она заводит совсем другую песню. Природа! Размашисты её скачки, объёмисты её космические аппараты, которые уже на взлёте. Неодолимо притягательны эти рассыпанные по склону фигурки, раскинутые руки, разверстые рты, полные молчания. Обломанная ветка, вялый лист, отрезанный ломоть. Громоздится человеческий отвал в полуденном тепле, ландшафтный вид, которым кормится страна. Отвалы тянутся по склону вверх, до придорожных ресторанчиков, и даже втягиваются внутрь, туда, где оставшиеся в живых продолжают лавировать и спасать своих от свалки; они уцелели и могут пока выкладываться на тренировочной тропе, проложенной в лесу. Тёмный лес — в заключение, ему лишь подол оторвало прошедшим ливнем, но скоро явится бригада и снова подошьёт его и нас прихватит, если мы посмеем удирать быстрее тридцати километров в час. Идёмте уж пешком в высокоствольный лес! Солнце направляет лампу нам в лицо, нам кажется, что свет впереди — это зеркало, и бьёмся головой о камень, который и есть мы сами. Так мы срываемся в высокогорную долину, собаки лают, что-то хватает нас за шкирку, но не собаки, на сей раз пусть они нас подстрахуют.

 

 

В горах, где тишину легко разрывают молнии, этот преходящий ужас, который, в основе своей, порождает не так много, зато многое ломает, — в горах пропали уже несколько человек. Зато появились другие, которых мы не теряли. Но наше дело сторона, и мы можем рассказать лишь то, что коснулось нас походя, а напоследок пнуло.

 

 

Без вести пропавшие какое-то время ещё толклись в горных расщелинах — благовоспитанная группа ищущих спасения в соответствии с проспектом, который посмел их содержать, а потом их как корова языком слизнула. То были люди, отпускники, которые везде совали свой нос и всем мозолили глаза, поэтому было удивительно, что они вдруг пропали. Для животных существует привязь, а для людей — правила: в один прекрасный день эти люди не объявились в гостинице, а жаль, тут уже привыкли их обслуживать. А они больше не трогают свою еду, и кого теперь должны трогать здешние красоты, если их больше нет? Кто забрал их из природы, их второй родины? Образованный сидит в себе, качается, как в транспорте, но стоит ему захотеть отдохнуть, как его уже не удержать. Он хватается за ближнего, а это как раз ближайший способ превратить в противоположность всё, что было для него свято: само его существование, разрази его гром! Это наше право. Природа, эта старшая по комнате, вечно заставляет прибираться других. Неужто эти люди сгинули в горах, по покушении, которое передало их смерти? Неужто нереальное совершило акт зачатия, с которым одновременно простилась жизнь этих пропавших? Церемония, которая затянулась по сей момент?

 

 

И духу их не стало. Ещё накануне их ледорубы со звоном чокались друг о друга, а теперь лопаются камни, и изобилие неслыханного, но тем не менее лично пережитого течёт у них по усам и попадает в рот. Взгляните, как ярко вонзаются горы в небесную синь! (Быть природным значит быть восприимчивым!) Местные уроженцы зорки и наделены чувством юмора, в их крови содержится большой процент замешательства. Мы не задумываясь используем этих неотёсанных детин, которым даже печатью денег не втемяшешь, какое пиво и шнапс нам подавать. Каждый день приходится заказывать заново, и каждый разговор идёт надвое: с одной стороны, это вкусно, с другой стороны — вредно для здоровья. Скала гудит от верхолазных крючьев, но она и мину не покривит, которая у неё, как уже говорилось в нашей специальной передаче, взорвалась ещё за несколько часов до того. Гора уже снова ластится, как кошечка, присмирев, — внимание, ложись, сейчас начнётся предстоящий текст. Он ускользает из ваших рук, но ничего, меня доведёт до конца кто-нибудь другой, горный проводник, не вы!

 

 

Вдруг, совершенно бесцельно, вернулось прошлое, его невозможно любить. Ну почему сейчас? Мы его только что послали в супермаркет, там есть заменители человеческих частей, а оно снова тут как тут. А нам ему и дать-то нечего, нет мелочи. И надо сначала подчистить в холодильнике запасы старой памяти, куда мы их отложили и забыли. На что мы жалуемся? Что обжалуем? Даже фруктовым деревьям приходится сносить, что у них отнимают! Но теперь, когда заграница временами кормится у нас, нам надо напрягаться. Кажется, оно споткнулось, не дойдя до цели, и сокрушилось, прошлое; погода опять к нему сурова, а тут, увы, оно ещё и с пути сбилось и опять промахнулось мимо цели. Я решительно заграждаю мою сегодняшнюю стезю и даю ей новое имя, пока её ещё не обожгло этим острым, горячим опытом. Рискнём ли мы переселиться в то лицо, что появилось перед нами из тумана? Или нас испугает, если прошлое попытается взломать наш замок, бестактное, грубое, без связей, но всё перевязанное повязками, расположится в нашей лучшей комнате, которую мы, естественно, приберегали для себя? Мы были только что в горах: нельзя романтически взирать на вчерашний день, когда он у тебя перед носом, а у тебя нет свободной руки отмежеваться от него: это были не мы! Люди исчезали! Да, здесь, из природы, этого трусливого начальника. Туристы, уж таковы люди, вовсе не знают начал, потому что тут же всё кончают. Зато потом жалеют о конце. Я предоставлю для этого случай. Эта страна всегда держалась тише воды, ниже травы, то есть имела выдержку, 0 она сперва как следует исследует людей, коль уж они летят в парашу. Ландшафт у неё такой сложный, что тут трудно ходить прямым путём. Приходится считаться с собственными силами, поскольку дорога, — за счёт того, что она часто идёт в гору, а потом с горы, — оказывается длиннее, чем рассчитывал. Иные жители смешно позируют фотографу, они не понимают сами, что говорят, да их никто и не слушает. Нам тут судья не нужен — так здесь судачат. Иногда наши младшие вечно-юные поют австро-поп, которым они разглаживают нам морщины, нажитые из-за них. У меня бумаги не хватит, чтобы от них оттереться. Чу, открывается скала! Вильдбах тоже открывается нам. Ужасно. Ах, радио, лучшее австр. радио, я забыла, что, даже если пропадают люди, ты-то остаёшься и пребудешь, пока наши неукротимые горные потоки во весь опор несутся по порогам и камням. Вот снова льётся грязная вода, которая когда-то чистая текла в водопроводе. Она себя не узнаёт и не ведает, что это капает из крана. Те немногие, допущенные говорить об этом вслух, не имеют будущего, потому что срок их правления скоро истекает. Что делать! Все хотят остаться, да не могут.

 

 

"Дети мертвых" - это сумма всех "презрений и одержимостей", всех тем Эльфриды Елинек, автора потрясших нас романов "Пианистка" и "Алчность". Все те каламбуры и тонкие наблюдения, что кубарем выкатываются здесь из-под крышки гроба, выписаны с такой беспросветной чернотой, с такой разоблачительной силой и такой меткостью, каких давно уже не было в литературе. "Если Булгаков в "Мастере и Маргарите" напускает на Москву целую свору нечистой силы, чтобы расквитаться со своими недругами, то Елинек делает примерно то же при помощи мертвых, которые воскресают, переселяясь в чужие тела. Елинек творит в лице своих героев акт мести за поколение своих родителей. Она пишет от имени неотомщенных мертвых..." Т. Набатникова.