Дневник мага

Посвящение

Начиная свое паломничество, я думал, что вот — исполняется одно из самых заветных мечтаний моей юности. Ты был для меня магом доном Хуаном, и в поисках Чудесного я прожил въяве сагу Кастанеды.

Однако ты отчаянно сопротивлялся всем моим попыткам сделать тебя героем. Это сильно ослож­няло наши отношения, покуда я не осознал, что Чу­десное обитает на Пути Обычных Людей. Сегодня это осознание стало одним из самых драгоценных моих достояний. Оно позволяет мне сделать все что угодно. Оно пребудет со мной до конца.

И потому, в благодарность за это понимание — которым я сейчас хочу поделиться с другими людь­ми, — эта книга посвящается тебе, Петрус.

Автор

 

Предисловие

Представьте себе царствование Рамира Перво­го, битву при Логроньо и святого Иакова верхом на белом коне, возглавляющего победоносное христи­анское воинство и наносящего поражение маврам под предводительством Абдуррахмана Второго. С той далекой поры все, кто владел землей в Кам­пус-Стелле, испанском городке, расположенном у подножья горы Педросо, где и разыгралось досто­памятное сражение, ежегодно приносят апостолу Иакову дары в виде вина или зерна. Вскоре после битвы, когда обитатели тамошних мест уверились в том, что тело святого похоронено именно там, этот маленький городок стал местом паломничества. В 997 году мавры разграбили его, с 1809 по 1814 французы оккупировали его, но этот край уже был священен, а пути, ведущие в него, осеняла магия. Всякий путь, если только он ведет к нашим мечтам, есть путь магический.

А тот, кто следует за магией, для достижения своей мечты нуждается в Пути. Человеческий дух, с незапамятных времен отыскивающий источники, которые могли содействовать в отгадке тайн бытия, пользуется любым светом, способным разогнать окутывающий их мрак. Прелесть и чудо этой кни­ги — в том, что она обещает: ты сам в полной мере способен пройти своим путем, достичь своей меч­ты, обрести свой меч.

Сантьяго, или святой Иаков Старший, был од­ним из двенадцати апостолов, братом Иоанна и ры­баком. После взятия Христа под стражу он скрылся из Иерусалима, но тотчас после казни вернулся туда и сделался провозвестником новой веры — столь пламенным, что Ирод Агриппа приговорил его к смерти в 44 года.

И так же, как в Сантьяго, Вера и Воодушевление очевидны в Пауло Коэльо. Когда я познакомилась с ним, то и представить себе не могла, что кто-то спо­собен открыть мне совершенно новый и неведомый мир. И, подобно Любви в шестнадцать и Филосо­фии — в двадцать лет, Пауло Коэльо продемонстри­ровал мне, что мир гораздо, неизмеримо больше наших представлений о нем. Для того чтобы обна­ружить сокрытое, в союзники к строгой логике сле­дует взять ослепительные прозрения наития. Для тех, кто проходит по дороге обретения своей мечты, феномены, невозможные с точки зрения традици­онных философов, открывают возможность духовного зрения.

И через диалоги, которые ведут Пауло и Петрус, Путь рождается в нас самих. Вот они идут по до­роге — Петрус и Пауло, Петр и Павел. Святые Петр, Иаков и Иоанн никогда не питали особо нежных чувств к святому Павлу — напротив: они, убежденные каббалисты, отдавали весьма значительную дань языческим тайнам. Св. Павел, который превос­ходил их интеллектуально, ибо несравненно лучше знал философию и был значительно образованней, принужден был сносить обиды от тех, кто считал, будто он отравлен Гнозисом, или мудростью грече­ских мистерий. И совсем не случайно те, кто сверша­ет путь, описанный в «Дневнике мага», носят имена Петра и Павла. И вот они идут — беседуя, выпивая, подкрепляясь и открывая для себя мир.

Вера, Надежда (Воодушевление) должны привес­ти пас к Милосердию (Любви). Пауло — человек, одаренный всеми тремя качествами. Но не Вера ли привела Сантьяго к встрече с жизнью? Не Надежда ли заставляла его совершать путь с воодушевлени­ем? Не забудем, что по-гречески «энтузиазм» — си­ноним Божественного, а буквально означает «име­ющий Бога внутри себя». В избытке наделен он и Любовью, которую по греческой традиции подраз­деляет на Эрос, Филос и Агапе. Последняя — и важ­нейшая — ипостась Любви переводилась когда-то как «трапеза», что тотчас отсылает пас к диалогам Платона. Ведь его «Пир» — тоже скорее повествова­ние, нежели диалог, и пусть германские философы предпочли слову «Пир», закрепившемуся в латин­ской традиции, слово «Симпозиум». В наши дни пиршество и симпозиум — явления принципиально различного порядка. Но ведь, подобно еде, знание, представшее перед нами, может быть попробовано, изучено, а если пришлось но вкусу — поглощено и усвоено. Знание и пища, как и предмет любви, ста­новятся составной частью нас самих. Греки в оче­редной раз оказались правы.

Таков «Дневник». Это — встреча с самим собой. Это — великая мечта, обретаемая в конце долгого и трудного пути. Путь этот может быть проложен каждым — любым, кто захочет проложить его. Как и любимый им Уильям Блейк, Пауло Коэльо порывает с прежней традицией и создает свою собственную. Он променял гламур на харизму, а стереотипы — на пламенеющие символы. Для него предметы зри­мого мира видимы также и глазами воображения. Помня уроки Блейка, вооружась собственной, не­заемной отвагой, сумел Коэльо поставить напротив друг друга тигра (опыт) и ягненка (невинность) и определить обоих как одинаково прекрасных, ибо тот и другой «увидены оком, сотворены дланью бес­смертного». Путь Пауло Коэльо прекрасен и пло­дотворен — мы рукоплещем ему. Пусть каждый из нас попытается осуществить свой собственный.

Клаудия Кастелло Бранко

 

Вместо предисловия, или двадцать лет спустя

 

Я сижу в саду в городке, расположенном на юге Франции.

И при взгляде на горы мне вспоминается, как двадцать лет назад я прошел по этим горам пешком, впервые вступив в контакт с Путем Сантьяго.

И время будто течет вспять: предвечерний час, чашечка кофе и стакан минеральной воды, во­круг ходят и разговаривают люди. Только на этот раз декорацией этой сцене служат равнины Леона, и звучит испанская речь, и близится день моего рождения, и уже пройдено чуть больше половины пути, ведущего в Сантьяго-де-Компостелу. Я гляжу вперед и вижу монотонный пейзаж и проводника, который тоже попивает кофе в баре, возникшем словно бы ниоткуда. Гляжу назад — тот же моно­тонный пейзаж, и разница лишь в том, что в пыли еще виднеются отпечатки моих подошв, но это ведь ненадолго: еще до пришествия ночи ветер заметет следы. Все кажется мне призрачным. А что я делаю здесь? Этот вопрос не дает мне покоя, хотя минуло уже несколько недель.

Я ищу свой меч. Я выполняю ритуал RAM — ма­ленького ордена, входящего в католическую церковь и не знающего иных чудес или тайн, кроме попыт­ки помять символический язык мира. Я думаю, что совершил просчет, что духовные поиски лишены смысла и логики и что лучше было бы мне сидеть в Бразилии да заниматься своими обычными делами. Я сомневаюсь в том, что буду искренен в духовных поисках, — ибо безмерно трудно отыскивать Бога, Который никогда не проявляет Свое присутствие, молиться в определенные часы, бродить странными путями, беспрекословно повиноваться приказам, кажущимся мне нелепыми.

Да-да, дело именно в этом — я сомневаюсь в своей искренности. Все эти дни Петрус твердил мне, что этот путь принадлежит всем, что это путь обычных людей, и слова его разочаровывали меня. Я-то полагал, что безмерные мои усилия обеспечат мне видное место среди немногих избранных, при­ближающихся к великим архетипам Мироздания. Я-то считал, что наконец подтвердится истинность всех историй о тайных правительствах тибетских мудрецов, о магической способности вызывать лю­бовь там, где нет и простого влечения, о ритуалах, совершая которые ты увидишь, как открываются перед тобою врата рая.

А Петрус сказал мне — избранных нет. Избран, выделен и предпочтен всякий, кто вместо того, чтобы ломать голову над вопросом «Что я здесь делаю?», решит сделать хоть что-нибудь или пробу­дить в сердце своем воодушевление. К вратам рая ведет труд, совершаемый с жаром, а к Богу — пре­образующая нас любовь. И с Духом Святым связы­вает воодушевление, а не сотни, тысячи раз перечи­тываемые классические тексты. И чудесам случать­ся позволяет желание верить, что жизнь есть чудо, а не пресловутые «тайные ритуалы» или «обряды посвящения». И лишь решение человека исполнить сужденное ему делает его человеком — а не умствования, разводимые им вокруг тайны бытия.

И вот я здесь. А позади — чуть больше полови­ны пути, ведущего в Сантьяго-де-Компостелу.

В тот день в Леоне, в теперь уже таком далеком 1986 году, я еще не знаю, что месяцев через шесть или семь напишу книгу о том, что повидал и про­чувствовал на этом пути, что в душе моей уже пу­скается па поиски сокровищ пастух Сантьяго, что женщина по имени Вероника наглотается таблеток, чтобы покончить с собой, что Пилар уже скоро ся­дет на берегу Рио-Пьедра и заплачет, и начнет ве­сти дневник. Ничего этого я еще не знаю. Чувствую только, что взвинчен и напряжен, и неспособен вести беседу с Петрусом, потому что сию минуту понял: никогда уже больше не удастся мне вернуться к прежним моим делам и заботам, даже если это сулит приличную сумму в конце каждого месяца, настроение без перепадов и колебаний, работу, ко­торая мне знакома и которую я умею делать очень неплохо. Я должен измениться и двинуться в сторо­ну своей мечты, какой бы нелепо-ребяческой и со­вершенно неисполнимой ни казалась она, — иными словами, стать писателем. В глубине души, втайне от себя самого, я всегда хотел именно писать, но не отваживался взвалить на себя это бремя.

Петрус допивает свой кофе и минералку, просит меня уплатить по счету и сразу продолжить путь, благо до следующего городка остается всего не­сколько километров. Мимо проходят, разговаривая, люди, посматривая краешком глаза на двух пили­гримов средних лет и думая, наверное: «Есть же на свете чудаки, всегда готовые попытаться оживить давно уже мертвое прошлое». День клонится к ве­черу, жара — не меньше 27 градусов, а я в тысячный раз спрашиваю себя, что же я здесь делаю.

Я хотел перемен? Пожалуй, нет, однако этот путь изменил меня совершенно. Я хотел постижения тайн? Пожалуй, да, однако этот путь неустанно внушал мне, что тайн нет вообще, ибо, по слову Христа, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Словом, все произошло в точности наоборот по сравнению с ожидаемым.

...Мы поднимаемся и молча продолжаем путь. Я погружен в свои думы, я томим неуверенностью, Петрус же, должно быть, размышляет о своей ра­боте в Милане. А здесь он оказался потому, что ис­полняет некий обряд Традиции, но, вероятней все­го, тоже ждет, когда завершится этот поход и можно будет вернуться к любимым занятиям.

Весь остаток дня мы проходим в молчании. В ту пору еще не существовало сотовых телефонов, фак­сов, электронной почты. И мы замкнуты в скорлу­пе нашего вынужденного общения. Сантъяго-де-Компостела еще впереди, я и вообразить себе не могу, что дорога приведет меня не только в этот город, но и по многие-многие другие города мира. Ни я, ни Петрус не подозреваем, что в этот пред­вечерний час, по леонской равнине, я направляюсь и в его родной Милан, куда доберусь через десять лет с книгой, которая будет называться «Алхимик». Я иду навстречу своей судьбе, о которой так сильно мечтал и которую так часто отвергал.   

Иду для того, чтобы написать историю моего возрождения.

       Пауло Коэльо

Сен-Мартен, январь 2006 г.

 

 

 

Они сказали: Господи! Вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно.

Евангелие от Луки 22: 38

 

 

Пролог

 

- А теперь, перед свя­щенным ликом RАМ, ты должен прикоснуться к Слову Жизни и обрести силу, которая потребуется тебе, чтобы стать свидетелем Его.

Наставник поднял ввысь мой новый меч в нож­нах. Хворост затрещал в пламени костра — доброе предзнаменование: стало быть, таинство должно быть продолжено. Наклонившись, я голыми руками принялся рыть землю перед собой.

Дело было в ночь на 2 января 1986 года, и мы находились на одной из вершин горной гряды, из­вестной под названием Агульяс Неграс (Черные Иглы). Помимо меня и Наставника присутствова­ли: моя жена, мой ученик, проводник из местных жителей и представитель крупнейшей конгрегации, объединяющей эзотерические ордены всего мира и именуемой «Традиция». Все пятеро — включая про­водника, которого заранее предупредили о том, что должно произойти, — собрались на церемонию по­священия меня в сан Мастера Ордена RAM.

И вот я выкопал неглубокую, но довольно длинную яму. И с сознанием важности этого мо­мента прикоснулся к земле, произнеся ритуальную формулу. Приблизившись, жена вручила мне меч, которым я пользовался на протяжении десяти лет при совершении сотен магических действий. Я уло­жил меч в яму, засыпал землей, заровнял, вспоми­ная тем временем о пройденных мною испытани­ях, о том, что познал, и о тех сверхъестественных явлениях, которые научился вызывать с помощью своего старого верного меча. Теперь он будет по­жран землей — железо клинка и дерево рукояти накормят собой тот источник, откуда черпали они свою силу.

Наставник подошел ко мне, положил наземь но­вый меч — как раз поверх того места, где был по­гребен старый. Все присутствующие широко раски­нули руки, и по воле Наставника возник вокруг нас странный, ничего не освещающий, по явственно видимый свет, и теперь, помимо желтоватых бликов костра, наши фигуры озарились как-то по-иному. Обнажив свой собственный меч, он прикоснулся к моему лбу, поочередно — к каждому плечу и сказал так:

— Могуществом и любовью RAM назначаю тебя отныне и до конца дней твоих Мастером и Рыцарем ордена. R — regnum, A — agnus, M — mundi. Взяв этот меч, не давай ему залеживаться в ножнах, ибо оружие ржавеет в бездействии. Но, обнажив его, не вкладывай назад, не совершив доброго деяния, не проторив пути, не дав ему напиться крови врага.

И кончиком меча он легонько кольнул меня в лоб. С этой минуты я не должен был больше хра­нить молчание. Не обязан скрывать то, на что способен. Мог не таить от окружающих свое новообретенное умение совершать чудеса. С этой мину­ты я стал магом.

И я протянул руку к новому мечу — сталь его клинка не выщербится вовек, черное и красное дере­во его рукояти никогда не поглотит земля, — к ново­му мечу в черных ножнах. Но в тот самый миг, когда мои пальцы прикоснулись к ним, Наставник вдруг сделал шаг вперед и с размаху наступил ногой на мою руку так, что я, вскрикнув от боли, выпустил меч.

Я смотрел на него непонимающе. Странный свет исчез, и в отблесках костра лицо Наставника приобрело фантасмагорические очертания.

Окинув меня ледяным взглядом, он подозвал мою жену и ей вручил новый меч. Потом обернулся ко мне:

— Убери свою руку — она обманула тебя! Путь Традиции — это путь не для горстки избранных, но для всех! Ты мнишь, что обладаешь могуществом, но оно не стоит ни гроша, ибо не разделено с дру­гими людьми. Ты обязан был отказаться от меча, и в этом случае он стал бы твоим по праву, ибо ты остался бы чист душой. Но, как я и опасался, в ре­шающий миг ты оступился и упал. И в наказание за свою алчность ты должен будешь вновь пустить­ся на поиски своего меча. А в наказание за горды­ню — искать его будешь среди обычных людей. А в наказание за страсть к чудотворству тебе придется одолеть множество препятствий, совладать со мно­жеством трудностей, прежде чем вновь обретешь то, что едва не досталось тебе просто так.

Мне почудилось — земля уходит у меня из-под ног. Я по-прежнему стоял на коленях, потеряв дар речи и не желая ни о чем думать. Мой старый меч покоился в земле, и воспользоваться им теперь было уже нельзя. А не вооружась новым, я вернул­ся к самому истоку, превратясь в этот миг в самого обыкновенного человека — беззащитного и бес­сильного. В день моего торжества, в час посвяще­ния Наставник, наступив мне на руку, отшвырнул меня назад — в мир Ненависти, в мир земли.

Проводник загасил костер. Жена помогла мне подняться. В руке у нее был мой новый меч, но, по законам ордена, я не имел права дотронуться до него без разрешения Наставника. Молча следуя за фонарем проводника, мы прошли по лесу, спустились на узкую грунтовую дорогу, где были оставле­ны машины.

Никто не простился со мной. Жена положила меч в багажник, включила зажигание. Покуда она медленно объезжала колдобины и выбоины, мы молчали.

— Успокойся, — сказала она, стараясь приобод­рить меня. — Уверена, что ты получишь его.

Я спросил, что сказал ей Наставник.

— Три вещи. Во-первых, что надо было потеп­лее одеться — наверху оказалось холодней, чем он
ожидал. Во-вторых, что все произошедшее его ни­сколько не удивляет: подобное уже случалось со многими людьми, оказавшимися там же, где и ты. И в-третьих, что твой меч будет ждать тебя в опре­деленный час, в определенный день, в определенной точке того пути, который тебе придется одолеть. Я не знаю, что это будет за день и час. Он назвал мне лишь место, где я должна буду спрятать меч для того, чтобы ты нашел его.

А что это за путь? — нервно спросил я.

Он толком не объяснил. Сказал только, чтобы ты нашел на карте Испании старинную средневеко­вую дорогу, которая называется Путь Сантьяго.

 

 

 

В аэропорту Бахадас та­моженник довольно долго рассматривал меч, а по­том спросил, что мы намерены с ним делать. «Ни­чего особенного, — отвечал я. — Друзья обещали оценить его, а мы выставим на аукцион». Ложь по­могла: таможенник посоветовал внести меч в декла­рацию и предъявить ее, если на обратном пути возникнут сложности.

Подойдя к стойке компании, дающей автомоби­ли напрокат, мы подтвердили наш заказ на две ма­шины. Прежде чем разъехаться в разные стороны, решили перекусить в ресторане.

Ночью мы не сомкнули глаз — сказывался страх перелета, томило предчувствие того, что ожидало нас, когда приземлимся, но теперь оба мы были взбудоражены: сна — ни в одном глазу.

— Успокойся, — в тысячный раз повторила жена. — Ты едешь во Францию: там в Сен-Жан-Пье-де-Пор разыщешь мадам Дебриль. А уж она найдет тех, кто проведет тебя по Пути Сантьяго.

А ты? — в тысячный раз спросил я, заранее зная ответ.

А я поеду туда, куда должна поехать, и сделаю то, что былю мне поручено. Потом проведу несколь­ко дней в Мадриде и вернусь в Бразилию. С тамошними делами справлюсь без тебя и не хуже тебя.

Не сомневаюсь, — ответил я, не желая разви­вать эту тему.

Однако мне не давали покоя дела в Бразилии. Уже через две недели после происшествия в Агульяс Неграс я досконально знал все, что касалось Пути Сантьяго, но потребовалось целых семь месяцев, прежде чем я решился все бросить и отправиться в дорогу. Я тянул и откладывал до тех пор, пока од­нажды утром жена не сказала мне: сроки истекают; не приму решение — вполне могу позабыть о Тра­диции и ордене RAM. Я попытался было объяснить ей, что Наставник дал мне невыполнимое поруче­ние и что я не могу так просто, за здорово живешь, отринуть весь мой прежний житейский уклад. Жена улыбнулась в ответ и сказала, что это — вздор и пустые отговорки, все эти семь месяцев я толь­ко и делал, что спрашивал себя, ехать мне или нет. А потом так, словно в этом не было ничего особен­ного, достала два авиабилета с уже назначенной да­той вылета.

 

         Мы здесь потому, что это ты так решила, — мрачно говорил я теперь, сидя за столиком ресторана. — И я не уверен, что поступил верно, позволив другому человеку принять за меня решение отправиться на поиски меча.

Жена сказала, что, чем нести чушь, лучше уж сразу нам распрощаться — сесть по машинам и разъехаться.

         Никогда в жизни ты никому не позволил бы решать за себя, тем более — в таком важном деле. Идем. Уже поздно. — Она поднялась, перекинула че­рез плечо ремень сумки и направилась на стоянку.

Я не удерживал ее — сидел за столом, глядя, как небрежно несет она под мышкой мой меч: вот-вот выскользнет. Жена вдруг остановилась, вернулась к столику, звонко чмокнула меня. И от этого поцелуя меня вдруг осенило: я — в Испании, и назад пути нет. Да, конечно, конечно, все может кончиться ужа­сающим провалом, но первый шаг сделан. И я обнял жену, вложив в это объятие всю свою любовь, и по­молился за все, во что верил, и за всех, кому верил, и попросил небеса даровать мне силы вернуться с нею и с мечом.

Красивый какой меч, правда? — донесся до меня женский голос из-за соседнего столика.

Да ладно тебе, — отозвался мужской голос. — Куплю тебе точно такой же. В здешних сувенирных
лавках их полно.

Час за рулем — и дали себя знать усталость и бессонная ночь. И, кроме того, августовский зной так раскалил воздух, что машина, хоть и летела по свободному шоссе, начала перегреваться. Я решил остановиться ненадолго в маленьком городке: до­рожные указатели сообщали, что это — националь­ный памятник. И, поднимаясь по склону пологого холма, еще раз перебрал в памяти все, что было мне известно о Пути Сантьяго.

Подобно тому как мусульманская традиция требует, чтобы всякий правоверный хотя бы раз в жизни прошел вослед пророку Магомету в Мекку и Медину, первое тысячелетие христианства знало три пути, почитаемых священными и сулящих Бо­жье благословение и искупление грехов каждому, кто пройдет по ним. Первый путь — к гробнице святого Петра в Риме: идущие по нему избрали себе в качестве символа крест и назывались ромейро. Второй — ко Гробу Господню в Иерусалиме; иду­щие этой дорогой именовались палмейро в память пальмовых ветвей, которыми жители города при­ветствовали появление Иисуса. И наконец, третий путь вел к бренным останкам святого Иакова — по-нашему Сантьяго, — захороненным на Иберийском полуострове в том месте, где однажды ночью не­кий пастух увидел, как сияет над полем яркая звез­да. Предание гласит, что не только Сантьяго, но и сама Пречистая Дева сразу после смерти Спасителя пребывала в тамошних краях, неся жителям слово Божье и обращая их. Местечко это получило на­звание Компостела — в имени этом соединились слова «кампо», то есть поле, и «эстрела», что значит звезда, — и вскоре превратилось в городок, куда со всех концов христианского мира будут стекаться богомольцы — их называли пилигримы, а символом своим сделали они раковину.

В эпоху наивысшего расцвета, пришедшуюся на XIV век, по Млечному Пути (по ночам служившему паломникам ориентиром) ежегодно шли больше мил­лиона человек из всех уголков Европы. И в наши дни мистики, верующие, ученые пешком преодолевают семьсот километров, которые отделяют французский городок Сен-Жан-Пье-де-Пор от собора св. Иакова Компостельского в Испании. Благодаря французскому священнику' Эмерику Пико, в 1123 году совершившему паломничество в Компостелу, этот путь и ныне в точ­ности тот же самый, по которому в Средние века прош­ли в числе прочих Карл Великий, святой Франциск Ассизский, королева Изабелла Кастильская, а в наше время — папа Иоанн XXIII.

 

Дело в том, что Пико написал о своем путеше­ствии пять книг, представленных как произведения папы Каликста II, ярого приверженца св. Иакова, а потому и получивших позднее название «Codex Calixtinus». В Книге Пятой Пико перечисляет при­родные приметы, источники, больницы, постоялые дворы и города, которые встречаются на протяже­нии пути. Руководствуясь заметками Пико, обще­ство «Les Amis de Saint-Jacques», то есть «Друзей свя­того Иакова», следит за тем, чтобы все вехи этого пути, помогающие паломникам ориентироваться на местности, не пришли в упадок и сохранились в своем первозданном виде.

В XII веке образ Сантьяго пригодился испанцам, когда началась Реконкиста — война с маврами, захватившими полуостров. Вдоль Пути Сантьяго появилось несколько военно-религиозных рыцар­ских орденов, и прах апостола превратился в мо­гущественный, хотя и невещественный талисман, помогавший дать отпор мусульманам, а те, в свою очередь, уверяли, будто у них есть бесценная ре­ликвия — рука самого пророка Магомета. Когда же Реконкиста победоносно завершилась, рыцарские ордены приобрели такую силу, что стали пред­ставлять угрозу для самого государства, и, чтобы не допустить розни между ними и аристократией, пришлось вмешаться «католическим государям». По этой  причине стал мало-помалу забываться Путь Сантьяго, и если бы не редкие всплески худо­жественного гения — такие как картина Бунюэля «Млечный Путь» или «Странник» Хуана Маноэля Серрата, — мало кто сейчас помнил бы, что этим путем проходили тысячи людей, которые впослед­ствии заселили Новый Свет.

Городок, в который я приехал, будто вымер. Пос­ле долгих поисков я набрел на маленький бар, помещавшийся в старинном здании эпохи средневеко­вья. Хозяин, не отрывая глаз от телевизора — шел какой-то сериал, — сообщил мне, что сейчас сиеста и только полоумный решится высунуть нос на ули­цу в такую жару.

Я заказал прохладительного, уставился на экран, но мысли мои были далеко. Я думал о том, что че­рез двое суток мне на исходе XX столетия сужде­но будет получить частицу великого человеческого опыта — того самого, что вел Улисса от Трои, Дон Кихота — по Ламанче, Орфея и Данте заставил спу­ститься в преисподнюю, а Христофора Колумба — пуститься па поиски Америк. Я же намеревался от­правиться к Неведомому.

Немного придя в себя, я вернулся к машине. Если даже не найду мой меч, паломничество по Пути Сантьяго непременно окончится тем, что я обрету самого себя.

"Дневник мага", или "Паломничество", как еще называют эту книгу, - это описание путешествия Пауло Коэльо по легендарному Пути Сантьяго, пройденному миллионами пилигримов со времен средневековья. В своем поиске он встречает мистических проводников и демонических вестников, учится понимать природу истины, для обретения Силы знакомится с упражнениями-ритуалами мистического Ордена RAM. "Дневник мага" занимает важнейшее место в становлении Коэльо как писателя. Хотя это его первая книга, она не уступает феноменальному "Алхимику" по глубине и поиску смысла. В 1986 году, когда Пауло Коэльо совершал свое паломничество, по пути Сантьяго прошло всего 400 человек. На следующий год после публикации "Дневника мага" по этому Пути прошло более полумиллиона пилигримов.