Стихи. Проза. Статьи. Материалы к биографии

Странствия и приключения Никодима Старшего


ГЛАВА XXX



Лестница Актеона

 

"Что это со мной? - думал Никодим, уходя от послушника и Валентина,- спрашиваю всех без конца, а спросить не умею. Ведь Марфушин знает что-то и про Лобачева, и про маму, и про Арчибальда; гораздо больше про Арчибальда знает, чем сказал мне".
Никодим сошел с бугра вниз и остановился.
"Это все потому, что прямоты и твердости во мне мало,- продолжал он размышлять,- просто неприятно мне, когда Марфушин говорит о маме или Уокер о госпоже N. N.- неприятно, что это они говорят, сами неприятные мне. Другой на моем месте давно бы выспросил обо всем - а я не могу: язык не слушается. И зачем около меня вертятся все эти Лобачевы, Марфушины, Певцовы, Уокеры и прочие?
Мне трудно. Но неужели я на самом деле болен и Валентин прав? Нет, я не болен. Я только устал очень и потому еще больше устал и разбит, что сегодня так много плакал. Мне просто нужно выспаться хорошенько, и тогда все пройдет. Вот и пойду спать".
Чтобы привести последнее намерение в исполнение, следовало бы идти к дому, однако Никодим опять направился в лес.
Уже немного оставалось до вечера, хотя было еще светло. Но Никодиму казалось, что стемнеться может каждую минуту и лишь только стемнеется - он сейчас же встретит Уокера. Уокер будет глядеть на него из-за веток, как в тот день, когда они столкнулись на берегу озера у камня, но будет стоять неподвижно и лицо его - бледное, с пятнами крови,- покажется очень страшным.
"Не нужно бояться. Только не нужно бояться,- думал Никодим,- может быть, покойники и действительно ходят, но всякий страх можно стерпеть, всякую неожиданность признать, нисколько не подчиняясь ей притом. Ну хорошо: ты, мертвец, стой там, держи свою голову неподвижно или кивай ею, а я пройду мимо. Со страшным напряжением воли над своим страхом, но пройду. Потому что если я не сделаю этого напряжения над собою, то не смогу идти, упаду. А мертвец-то на тебя тут и насядет".
Сердце Никодима от таких мыслей и смутного ожидания холодело и учащенно билось: он придерживал его рукою. Лес становился гуще и темнее; Никодим шел очень знакомою и памятною ему дорогою - только не замечал этого.
"Где я?" - спросил он себя.
Осмотрелся. Да ведь это та самая лощина, в которой он когда-то с отцом увидел мертвого благородного оленя, и он идет по ней, но идет тропинкой, которую в прошлый раз почему-то не заметил.
Тропинка проложена не по дну лощины, а с краю ее и густо обросла папортником и другими высокими сочными травами; потому, когда станешь посреди лощины, тропинки не видно. Кроме того, она стелется все на аршин-полтора выше, чем проходит дно потока, и оно с тропинки кажется где-то далеко внизу.
А вот и благородный олень. Он лежит все такой же с самой весны, и даже смраду от него нет; глаза не помутнели, хотя смотрела из них смерть.
"Может быть, и олень лобачевского изделия? Деревянный, - спросил себя Никодим,- оттого и не портится? "
Морда оленя пришлась в уровень с лицом Никодима, когда тропинка кончилась, и Никодим должен был остановиться. Он потрогал рукою шерсть оленя: шерсть была настоящая.
В лесу в это время что-то зашуршало и треснуло сухим надломленным треском.
"Идет! - отозвалось в Никодимовом сердце; сердце сжалось от боли, и холод пробежал по поджилкам.- Спрятаться бы куда-нибудь", - было второй его мыслью, или, вернее, желанием сердца. "Подземелье дайте, подземелье мне нужно! - закричало сердце, забеспокоилось, заметалось. - Здесь должно быть подземелье!" Однако подземелья не было.
Но никто не вышел из лесу. Никодим постоял, прижавшись к отвесной стене обрыва, и осторожно отодвинулся. Прямо перед ним, в траве, переплетшейся с кустами, виднелись полусгнившие ступени лестницы; она вела на дно лощины. Никодим насчитал семь ступеней.
"Семь ступеней - семь цветов радуги,- сказал Никодим, и вместе ему стало холодно и лихорадочная дрожь пробежала по его телу,- красный цвет, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый",- пересчитал Никодим сначала в уме, потом по пальцам - будто и выходило, а как-то недостаточно верно, и нельзя было себя проверить. От этой невозможности проверить стало немного досадно.
"Если проходить одну ступень за другою,- думал Никодим,- что будет? Еще и вначале увидишь весь мир, но он будет красным. То есть не совсем красным; особенно: не по-красному красным - то есть так, как представляется мне с самого начала, - это и будет красным; ступень дальше - станет оранжевым, совсем по-новому. Еще дальше - желтый, опять новее прежнего, - и так далее: зеленым, голубым, синим, фиолетовым. Потом, когда станешь на землю, - мир будет настоящим, белым. Тогда можно будет торжествовать. Никто не знает, а эта лестница особенная. И не нужно, чтобы знали. Я один буду ходить сюда.
Потом дальше будет колодец, круглый, но такой, что только человек может влезть. Если бросить камень, через долгое время раздастся всплеск воды. Колодец очень глубокий, и в нем темно. Колодцы? Что такое колодцы? Насилие над землей. Она нужную часть воды несет открыто, на поверхности, а часть скрывает, таит, потому что нужно так. Но человек не довольствуется открытым. Он насильно докапывается до воды. Разве земля любит и может любить это?
Нет, это колодец без воды, сухой. Если бросить камень - раздастся стук, а не всплеск. И туда, на дно, можно спуститься. Только не стоит. Лучше сидеть смирно. Ах, надоело мне все!"
Никакого колодца под лестницей не было: его рисовало воображение Никодима, но зато над головой Никодима по гладкому краю обрыва виднелась надпись, сделанная размашисто синим карандашом. Часть слов была смыта дождями, а часть еще сохранилась, и хотя с трудом, но можно было разобрать следующие слова:
"…подобно… Актеону: он… моей жене… после… смысл и присутствие собственного сознания… представил… терпи…" Дальнейшие три строчки окончательно стерлись: только синие пятна от нажимов карандашом обозначали еще их путь.
Надпись была сделана рукою Никодимова отца, но Никодим надписи не заметил.
Сидя на камне и думая, он смотрел на большой кленовой лист, снесенный ветром на дорожку, из-под листа все старалась выбраться запоздалая гусеница, но не могла никак: ее что-то приклеило к листу. Пушистая, жирная - она извивалась, напрягала свои членики, поднимала желтую головку с черными пятнышками и своими усилиями даже шевелила тяжелый лист. Никодим безотчетно поднял ее вместе с листом, отделил от листа и посадил на куст; лист, выпущенный Никодимом из рук, полетел на дно лощины, кружась в воздухе. Темнота быстро надвигалась, и становилось холодно. Никодим встал и пошел домой.
Он выбрал дорогу напрямик через лес и в темноте сбился с пути. Проблуждав час по меньшей мере, он заметил приветливо мелькнувший огонек и пошел на него.
Огонек вывел его на прогалину, все на ту же прогалину, на которой он был сегодня уже три раза,- к телу Уокера.
Понятые сидели у костра; лица их ярко освещались огнем, но Никодима в темноте они не могли заметить. Ступал же он по земле очень тихо.
Понятые разговаривали. Младший говорил старшему:
- Что ты думаешь - все эти Ипатьевские испокон веку с нечистой силой возились. Сам знаешь, она-то сама к таким напрашивается спервоначалу, а потом свяжутся и так понравится, так понравится - водой не разлить.
- Полно к ночи-то говорить всякое,- зевнув и крестя рот, ответил второй понятой.
- А вот наши видели на покосе прошлым летом, как лобачевский-то управляющий ее гнал. Она бежит-бежит, присядет, да потом, как заяц, и сиганет с одного маху через поляну.
- Полно тебе! - сказал опять второй усовещивающим голосом. - Никто как Бог один.
- Перекрещусь - не вру,- заговорил первый, горячась.
Но в это время из мрака перед понятыми выросла фигура Никодима. Они вскочили испуганные, дрожащие. Может быть, им показалось, что это была и душа покойника.
Но они тут же признали Никодима. Однако появление его их опять и удивило и устрашило, должно быть. Они перестали разговаривать.
Старый понятой потом сказал Никодиму, стоявшему молча:
- Не к добру это, барин, что вас все сюда ведет. Нехороша примета.
- Я заблудился,- ответил Никодим, и вышел на огонек. Теперь пойду к дому. Пора спать.
Он говорил спокойно, немного усталым голосом, но словно ему не было никакого дела, что здесь, рядом, лежит труп Уокера.
- Страшновато,- заметил молодой,- я не пошел бы один. Кто его знает: за каким кустом стоит. А вдруг схватит.
- И что ты, Федор, сам на себя страх наводишь,- сказал старый понятой, но таким голосом, что чувствовалось, что он боится еще пуще, чем его товарищ.
- Ничего не страх,- ответил тот излишне бойко и развязно,- а только барину хороший совет даю. При последних словах и у молодого застучали зубы.
Никодим знал, что ему нужно торопиться домой, но от всех этих слов на сердце и у него стало жутко. Он стоял и не решался пойти.
Только сделав очень большое усилие, он шагнул в сторону и скрылся во мраке.

Книга последнего петербургского символиста представляет собой первое полное издание его произведений (по материалам государственных архивов и семьи Скалдина). Ученик В. Иванова, ценимый А.Блоком, А.Белым, близкий друг М.Кузмина, Г.Иванова и Р.Иванова-Разумника, Скалдин во многом "предсказал" стилистические новации А.Платонова, Л.Добычина, обэриутов. При жизни писателя вышли в свет только две его книги ("Стихотворения", 1912; роман "Странствия и приключения Никодима Старшего", 1917). Пореволюционная судьба Скалдина трагична - его трижды арестовывали и в Карлаге он умер. Обширный архив, включавший восемь законченных романов, повести, рассказы, уникальную переписку, погиб. Издание включает также биографический очерк и обстоятельный комментарий.