Учебник рисования. В 2-х томах

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

 

Часть первая  

1       Экспозиция                                                                                                                                     7

2       Призрак революции                                                                                                                       35

3       Деструкция одной шестой                                                                                                              53

4       Мальчики на пустыре                                                                                                                     79

5       Открытое общество                                                                                                                       89

6       Палата № 7                                                                                                                                 113

7       Прорыв в цивилизацию                                                                                                                 145

8       Семейные узы                                                                                                                              163

9       На продажу                                                                                                                                 189

 

10        Камень                                                                                                                                      219

11        Две версии истории                                                                                                                   243

12        Стратегия осажденных                                                                                                               273

13        Глотатели пустот                                                                                                                       307

14        Актуальное искусство                                                                                                                 331

15        Авангард и революция                                                                                                               365.o:p>

16        Гамлет, сын Гамлета                                                                                                                  411

17        Время дизайна                                                                                                                           425

18        Татьяна Ивановна                                                                                                                      459

19        Чужой праздник                                                                                                                         483

20        Веселый дом                                                                                                                             513

21        Тотальная инсталляция                                                                                                              541

22        Правила рукопашного боя                                                                                                           585

 

 

 


Эта книга содержит историческую хронику, написанную одним из персона­жей. Сочинитель хроники группировал факты и давал характеристики собы­тиям и людям, исходя из своих пристрастий - соответственно, в качестве документа данный текст рассматриваться не может.

 

 

1

 

Подобно тому, как стойка фехтовальщика — первое, чему учат в фехтовальном зале, так и стойка живописца — первое, чему должен научиться художник.

Кисть — шпага. Надо держать ее так же, как держат эфес шпаги, то есть не слишком сжимая, но уверенно. Черенок твердо уперт в центр ладони, пальцы легко поддерживают кисть — рука с кистью должна слиться воедино. Рисуют не кистью — но всей рукой, рука двигается, подчиняясь замыслу: надо однажды понять это. Во время рисования про руку с кистью не думают — рука сделает то, что нужно, если решение верное. Вооруженный кистью и палитрой художник похож на воина с мечом и щитом. Палитра — щит, палитрой художник закрывает себя от внешнего мира. Палитра должна быть не слишком тяжелой, недостаточно большой, чтобы чувствовать ее вес на локте, чтобы кисти было где передохнуть. Про левую руку с палитрой художник помнит постоянно; его правая рука — атакующий авангард, она всегда рискует; левая рука — тыл, она обеспечивает победу. Те школы, которые считают возможным использовать стационарную палитру — на передвижном столике, например, — исключают с самого начала постановку шага живописца. Лишив ответственности свою левую руку, художник потеряет стойку. Лишив себя возвратного движения: из боевой позиции назад, кистью к палитре, и затем опять вперед, к холсту, — художник потеряет траекторию движения и постановку руки. В руке, поддерживающей палитру, живописец держит несколько запасных кистей. Я полагаю, не более четырех. Кисти располагаются в руке так, чтобы можно было их легко выхватить правой рукой, когда рабочая кисть придет в негод­ность. За время сеанса — а поединок с холстом длится от одного часа до шести, редко более продолжительные сеансы плодотворны — можно сменить до тридцати кистей.

Художник стоит, повернувшись правым боком к картине. Его правая нога несколько выставлена вперед, опирается он на левую ногу. В ходе боя он передвигается по мастерской короткими шагами, начиная шаг с правой, передней ноги, и пододвигает к ней левую. Палитра всегда несколько отодвинута в сторону и немного назад. Это, с одной стороны, обеспечива­ет равновесие, с другой — определяет характер и амплитуду движения правой руки с кистью.

Рука с кистью — при правильной стойке — всякий раз возвращает кисть к палитре, точно шпагу в ножны. Следующее затем движение — от палитры к холсту — должно напоминать выхватывание шпаги из ножен, за этим движением следует немедленный выпад. Чем меньше времени пройдет в промежутке между тем, как кисть выхвачена от палитры и переведена в атакующую позицию, тем лучше. В идеале эти два движения сливаются в одно затяжное и переходят в выпад плавно.

Выпад завершается хлещущим движением — мазком. В зависимости от длины и характера мазка меняется вся амплитуда движения руки с кистью: если мазок резкий и пастозный, движение будет широким и рубящим, если мазок короткий и прозрачный, движение будет плавным и выпад прямым.

При условии, что художник обучен правильной стойке и соблюдает правила ведения боя, его осанка всегда останется благородной и спина прямой. Если художник не обращает внимания на основные правила, ему будет трудно сохранить прямую спину.

 

 

 

                                                             Глава первая

                                                             ЭКСПОЗИЦИЯ

I

В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году от Рождества Христова, на шестьдесят восьмом году Советской власти, в Москве случилось то, на что уже не надеялись. Гражданам разрешили сказать вслух все, что они привык­ли произносить про себя, писателям — напечатать спрятанные рукописи, а художникам — выставить запрещенные картины. Зачем Советская власть надумала так поступить — не вполне ясно. Иные считали, что так случилось под давлением экономических обстоятельств, иные — что правительством принят план модернизации системы власти, иные — что вышел срок, и им­перия умирает, а значит, уже все равно что и как делать. Впоследствии эти причины, несмотря на то, что одна противоречит другой, подтвердились решительно все и даже добавились некоторые новые, и, явив руинами до­казательство всех причин разом, рассыпалась в прах сама Российская им­перия, однако в восемьдесят пятом году причинами не интересовались. Ясно было одно: режим вдруг ослаб, и послабления режима произвели в об­ществе сильнейший эффект. Говорить все, что думаешь, — занятие пьяня­щее: в годы тирании трудно было представить, как шалеет рассудок от без­наказанности.

— Что движет вами, когда вы творите? — спрашивала, например, журна­листка у новомодного автора, а тот, не задумываясь, бесстрашно выстреливал ответ: ненависть к режиму!

И печатали! И клеили газеты на тумбах! И прохожие кидались к све­жеотпечатанному листку, чтобы еще и еще раз, смакуя по букве, перечи­тать и передать другим, чтобы впустить в себя веселящий газ свободы и молодости.

Восемьдесят пятый был веселый год, люди почувствовали, что у них есть задор жить. Не умерла Россия, не сгнила под гнетом большевизма! Дума­ли, заснула навсегда? Ан нет, восстала из мерзости — и живехонька! Смотрите, сколько талантов отсиделось по кухням и чердакам! Вот они — глядите, уце­лели! Вот они — смотрите, как лихо шагают! Вот подождите, сейчас они такое скажут! Потерпите, они вам такое покажут — ахнете! «Вы могли представить себе, — спрашивал старый профессор Рихтер своего товарища профессора Татарникова, — что мы доживем до этих дней?» И профессор Татарников мо­тал головою, подтверждая, что нет, не мог, нет, не представлял. И если столь образованные мужи не могли вообразить, какие коленца выкинет история в неистовом своем танце, — то, что уж говорить о рядовых гражданах, не столь прозорливых? С трепетом и надеждой таращились они в распахнутые перед ними горизонты и ждали что же скажут те избранные, коим нынче разрешено говорить.

II

Толпа собралась возле музея, где обещали показать опальное искусство.

Двери открылись — и люди повалили в зал. Сделалось тесно и шумно. Ли­ца мелькают, и — значительные лица, в этих лицах читается будущее страны, содержится проект свершений.

Вот стоит тот, кого прочат в новые министры культуры, — он еще моло­дой человек, он полон сил, он возродит искусство в этой казарменной стране. Посмотрите на него пристальнее, подойдите ближе. Кто же, если не он? И когда же, если не теперь? С черной бородой, с горящими глазами и напряженным ли­цом, он выделяется даже из этой толпы избранных. Павел сразу же вспомнил, как мальчишкой видел этого красивого человека в церкви Николы Обыденного на Остоженке — красавец стоял прямо перед алтарем, прямой и страстный, и широко крестился, а его спутница глядела на красавца с той же истовостью, с какой тот глядел на иконостас. Тогда тетка Павла (это она привела его на все­нощную, сам Павел был неверующий, стеснялся этого в компании недавно кре­стившихся друзей) прошептала ему на ухо: видишь того, с черной бородой? Са­мый красивый мужчина в Москве. — Он кто? — Лучший искусствовед России. Совесть этой страны. Леонид Голенищев — славная фамилия, историческая. И Павел запомнил это лицо, запомнил того, кого прочили в спасители России. Ах, значит, не ошиблись они тогда в своих упованиях! Вот подошло время, и он явился победителем и всех теперь спасет. Здесь, на выставке, Леонид сохранял такое же торжественное выражение, как и тогда в церкви. Люди, окружавшие его, смотрели на Леонида с почтительной преданностью. Его любят и ценят, подумал Павел, да и как такого не любить. Особенно сегодня, в день его победы.

Он некоторое время наблюдал за чернобородым Леонидом, за тем, как тот обнимал за плечи соратников, целовал — дружески и троекратно — краси­вых женщин. Было очевидно, что гости ищут общества Леонида: мужчины на­рочно старались попасться у него на пути, а дружески поцелованные женщины долго льнули к щеке и, расставшись, смотрели вслед красавцу. А что тут удиви­тельного, спросил себя Павел, таких ведь, как Леонид, поискать. И он стал искать среди толпы равных Леониду и нашел иных героев. И как их было не за­метить. Подобное собрание удивительных лиц встречается разве что в италь­янских сюжетах коронования Марии — святые и мученики плечом к плечу сто­ят у трона Мадонны, и каждый лик отмечен печатью жертвы и подвига. Некогда отец показывал Павлу репродукции картин эпохи Треченто, и, глядя на густую толпу святых, прижавшихся борода к бороде, Павел спрашивал: а это кто? Его побили камнями за веру, да? А вот того, с седой бородой, распяли кверху нога­ми? А этот чем знаменит? И сегодня Павел переводил глаза с одного на другого, и волнение охватило его, точно он рассматривал альбом искусства Ренессанса. Впрочем, чувство было еще более острым: точно сам он оказался внутри этого альбома, внутри книги — ибо такие явления случаются лишь в романах, а вот сегодня — в жизни.

Прежде он лишь в книгах читал о таких событиях, когда достойные восхи­щения герои собираются вместе, произносят клятвы, идут на бой, но то было в книгах. Можно было прочесть истории о дворе Лоренцо Великолепного, вос­поминания о парижской школе начала века, о посиделках в кафе, когда за рюм­кой абсента решалась судьба искусства. Во рту перекатывалось слово «Мон­мартр», и сознание того, что от простых фраз, сказанных простыми людьми, менялась история, наполняло сердце гордостью, но и ревностью тоже. Чем же мы хуже? Отчего именно наша судьба такая убогая? Ведь и здесь, в социалистической России, есть отверженные таланты, есть эти замотанные в шарфы люди, пьющие утром желудевый кофе, прежде чем встать к мольберту. Он знал, как и все знали, что есть в Москве подпольные художники, есть спрятанные в подвалы мастер­ские, есть те, за кем охотится власть. Есть то, чего, возможно, нигде в мире более не сыскать, — есть российская интеллигенция. Нет, они не просто работники ум­ственного труда, как в прочих странах, — они те, кто готовы сложить головы за свои убеждения, те, кто без рассуждений идут на плаху, жертвуют собой. Спору нет, и в других странах были подвижники, проведшие жизнь в кабинетах и мас­терских. Но разве судьба была к кому-нибудь столь безжалостна, как к непризнан­ным российским художникам? Они по романтичности образа ничем не уступали импрессионистам, и больше того: за ними следили власти, их мастерские обы­скивали, они скрывались, их спрятанная компания действительно была спрятана и недоступна чужим. Это, впрочем, совершенно соответствовало представлени­ям Павла об искусстве как занятии для секты избранных. В гостях у православной тетки Павел видел запрещенного художника Пинкисевича, тот был скуп на слова, значителен. Поговорить с ним, спросить об искусстве? Но что сказать? Вы рисуе­те запрещенные картины? Расскажите, как вы готовите палитру, встаете у холста, пробуете кистью краску. Расскажите, как вы проводите первую линию по белому, как хрустит грунт холста под мазком. Что может сказать начинающий художник усталому мастеру, взрослому человеку, у которого за плечами тяжкая жизнь? При­гласите меня в мастерскую, я буду вам достойным преемником, примите меня в свое тайное общество избранных. Как нелепо и смешно это бы прозвучало.

И вообразить нельзя было, что будет некогда день, и все они, гонимые и отверженные, выйдут плечом к плечу, и позволено будет стоять среди них, смотреть на их картины, радоваться их победе.

Совсем рядом с Павлом невысокий, в клетчатой рубахе навыпуск, в очках, криво сидящих на кривом лице, Захар Первачев, тот самый, который едва не подрался с Хрущевым на скандальной выставке времен «оттепели», тот самый, про которого Суслов, тогдашний идеолог партии, говорил, что Первачев-де «враг номер один», словом, тот самый Первачев разговаривал с лидером нового поколения — Семеном Струевым. Вокруг них группировались художники, чьи имена давно были всем известны: Стремовский, Дутов, Пинкисевич, Гузкин. Они говорили о западных галереях и контрактах — темах в ту пору новых. Под­руги и жены художников, стоявшие более широким крутом, комментировали успех мужчин. Художники меж собой говорили так:

Зовут в Нью-Йорк. Говорят, лучшая галерея.               

Галерея — это музей, да?                                            
     — Объясните Эдику, что такое галерея.

Галерея — основа свободного искусства.    

Хозяин галереи продает что хочет?                  

Независимый человек.                           

Никому не подчинен?                         

Абсолютно свободная личность.                         

А деньги кто платит?                            

Он и платит.                

Где ж он деньги берет? Вдруг — ворюга?                                    

Ты сошел с ума. Совесть свободного искусства?

 Может, он прохвост.                                                               

Надо цены заранее обсудить. Чек получишь — а там на кальсоны не хватает.

Есть у меня кальсоны.

Я говорил, Гриша сколотит состояние.

Без галереи — нельзя. Надо участвовать в смотрах мирового искусства.

Надо почувствовать дух времени.

А гарантии?                                        

Какие гарантии?

Вдруг там обманут.

Обманут здесь. Мне за картины здесь сроду не платили!

Они еще отдадут нам долги, отдадут!

Они еще вспомнят!                                                                         

Надо доказать, что мы правы!   

Так говорили художники. А женщины их говорили так:

Девочки, доллар падает. Рита, скажи Эдику, пусть берет только в фунтах.

Ах, Клара, хоть задаром, но в музей.

Я один раз в жизни увидеть хочу, как за картину платят деньги.

Фергнюген, атташе немецкий, прислал Грише ящик баварского пива.
Я удивилась, а Гриша сказал, что он ему рисунок подарил.

Пусть дарит сразу два, а ты проси шубу.                                 

Эдику не надо ничего, он любую вещь отдает задаром. Говорит: мне спокойнее, что картина сохранится, при обыске не порвут.

А Гриша говорит: всякая работа должна что-то стоить.

Это оттого, что вас не обыскивали ни разу, не знаете, что с картинами бывает.

Как это не обыскивали? Мне гэбэшник супницу кузнецовскую разда­вил — от прабабки наследство. Полез, гад, на верхнюю полку книжки трясти и коленом на буфет встал, аккурат в супницу. Со мной чуть инфаркт не сделал­ся, я думала, я его задушу, гада.     

Все-таки не картина.                                                               


Да она красивей будет другой картины. И вынесла, страдалица, сколь­ко. Другие люди столько не вытерпели, сколько моя супница. В Харбин плавала, в Париже жила, перед войной в Ригу переехала — и вот гэбэшник ее натрое раз­ломал. Коленом своим жирным.

А как на выставках холсты бритвами резали? Это тебе не супница.

Помните, помните, как гэбэшники холсты резали?

     Если не шубами, так золотом, девочки, берите. Золото в доме не помешает. Струев с Первачевым стояли поодаль от остальных и говорили друг с другом негромко, короткими фразами.

Они спрятались и ждут, — сказал Первачев,— как тогда, в «оттепель».

Зачем им прятаться. Просто наблюдают, сидя на даче.

Власть так просто не отдают.

Ищут победителя, чтобы его сделать своим.

Думаете?

Знаю.

Думаете, мы — победители?

Поглядите вокруг, Захар.

Лидер нового поколения и лидер так называемых шестидесятников рука об руку шли по залу и оглядывали зал, а люди в толпе поворачивались, чтобы рассмотреть их лица.

И еще показали в толпе человека. Видите, видите его, говорили многие, это Виктор Маркин, диссидент. Никто толком не знал, что сделал Маркин, вро­де бы хранил какие-то фонды, кажется, переписывался с Солженицыным, ка­жется, его вызывали на Лубянку, наверное, и сидел когда-то. Старый, тощий, с выпуклыми прозрачными глазами и седой бородой, прокуренной и порыжев­шей у рта от никотина, Маркин брел через толпу, шаркая ногами, задрав голову вверх, привычным жестом заложив руки за спину, как на лагерном разводе. И подле него, шаг в шаг с ним, но не шаркая ногами, а плавно и свободно двига­ясь, шла стриженая девушка с большими глазами, с гордой шеей. Девушка шла подле него и не стеснялась того, что идет со стариком, а гордилась им. Как при­нято было у московских девушек тех лет, одета она была в бурый лыжный сви­тер, застиранные штаны, и это лишь подчеркивало ее тонкую красоту.

И еще говорили: вон там, там, где картина Струева, посмотрите, кто при­шел. Кто там, кто же там такой? Но ничего было не разглядеть за спинами и за­тылками. Солженицын? Неужели Солженицын? Ну, конечно, он! Нет, не он, но он тоже придет, подождите.

Наконец-то это произошло, наконец совершилось то, чего все эти люди ждали годами, сегодня вдруг случилось это — рухнула стена, отгораживающая их от мира. Вдруг сделалось возможно то, о чем они мечтали и говорили долгие десятилетия, за что их отцы и старшие товарищи рисковали свободой.

Сегодня собрались те, кого принято было считать цветом интеллиген­ции, совестью России. Все они, насидевшиеся по углам, наговорившиеся по кухням, настрадавшиеся в очередях, измученные молчанием и трусостью, затаившие в себе обиды, все сегодня были здесь, чтобы разделить торжество худож­ников-нонконформистов. Было время, в начале века, когда именно искусство стало авангардом истории. С тех пор всех смельчаков и новаторов называли авангардистами, и опальные художники сами тоже называли себя так. Бюрократы и партийные чиновники произносили слово «авангард» боязливо и пре­зрительно. «Ну эти, как их, авангардисты», — так говорили чиновники. Но сего­дня стало ясно, что победил именно авангард.  


 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

Часть вторая

23         Заложники красоты                                                                                                                       7

24         Управляемая демократия                                                                                                            33

25         Однорукий двурушник и толстожопая пучеглазка                                                                          85

26         Другой мальчик                                                                                                                         117

27         Мертвая хватка праведников                                                                                                      139

28         Капиталистический реализм                                                                                                       173

29         Гунны на пенсии                                                                                                                       227

30         Мадрид                                                                                                                                     255

31         Новый порядок                                                                                                                         283

32         Тень отца                                                                                                                                 335

33         Джентльмены башляют налом                                                                                                    361

34         Могильщики                                                                                                                              389

35         Философия коллаборационизма                                                                                                 407

36         Мышеловка                                                                                                                               451

37         Суд Соломона                                                                                                                           483

38         Прибавочная свобода                                                                                                                503

39         Роза Кранц и Голда Стерн мертвы                                                                                               543

40         Вой русской интеллигенции                                                                                                       563

41         Клинок отравлен тоже                                                                                                              603

42         Процесс                                                                                                                                   629

43         Таран                                                                                                                                       671

44         Перформанс Струева                                                                                                                 699

45         Живопись                                                                                                                                 717
Эпилог                                                                                                                                             737
Заключение                                                                                                                                      781

 

 

 

Летописи такого рода появляются в русской литературе раз в столетие. Писатель берет на себя ответственность за время и, собирая воедино то, что произошло с каждым из его современников, соединяя личный опыт с историческим, создает эпическое полотно, которое сохраняет все детали, но придает им общий смысл и внятность. Все мы ждали книгу, которая бы объяснила, что же с миром и с нами случилось, и одновременно доказала, что случившееся есть тема художественная, что хаос может оформиться в художественный образ эпохи. Теперь такая книга есть. Это роман Максима Кантора "Учебник рисования".