Love Story по....

Правила игры номер один


Оксфорд, декабрь 1985 года


На третьем курсе в конце осеннего триместра жильцы некоего дома решили устроить традиционный рождественский ужин. Слово «жильцы» используется здесь в широком смысле. Под ним подразумеваются, во-первых, оплачивавшие проживание Оливия, Пиппа и Джордж. Во-вторых, не вносивший плату, но здесь же обитавший поклонник Оливии – Джерри. В-третьих, случайный однокурсник и случайный бойфренд Пиппы по имени Майкл. И, наконец, Сара – два года изучавшая лингвистику и в данный момент осчастливленная вниманием Джорджа (она оказалась одной из той вереницы девочек, на которую он положил глаз).
Изначально приглашать никого со стороны не собирались. Пятеро завсегдатаев чувствовали свою элитарность; Сара была принята только условно, и с ее мнением не очень-то считались. Кроме того, как часто бывает у студентов, все чувствовали, что границы, установившиеся к третьему году учебы, не нуждаются в расширении.
За неделю до планируемого события Оливия внезапно заявила, что необходимо пригласить еще двоих гостей: шестерых для праздничного ужина якобы недостаточно. Из Джорджа так и посыпались предложения: сразу нашлась куча старых друзей, забытых исключительно по причине их застенчивости и необщительности. Пиппа же, слишком хорошо знавшая Оливию, предложила Джастуса О´Кифи, на что та с притворным равнодушием сразу согласилась. Джастус, кроме всего прочего, был чужестранцем, оказавшимся в Рождество на чужбине, а Оливия всегда претендовала на то, что подобные переживания ей близки больше, чем кому бы то ни было из их компании. Найти особу женского пола для четного количества участников не составило труда. Они остановили свой выбор на Уильхемине, более известной как Билли, студентке из Германии, занимавшейся изучением живописи. Решили, что она придаст особый шарм теме чужестранцев.
Задуманный как традиционный британский рождественский вечер, праздничный ужин больше походил на французский reveillon*: устрицы, блюда с холодным мясом и разнообразие пудингов, приобретенных в «Мэйсон Бланк» по соседству. Около двух ночи все участники, окутанные облаком столь свойственной молодости, да еще и подогретой спиртным сексуальности, переместились из столовой в гостиную. Пиппа и Джерри углубились в дискуссию о политике, которая ни к чему не вела, однако уступать не хотел ни один из споривших. Кроме того, Джерри так старался подслушать разговор, который вела Оливия, что терял нить собственной беседы. Билли неторопливо украшала одну из стен комнаты рисунком обнаженного мужчины. Хозяйственный Джордж, который в любой другой ситуации встал бы на защиту стены, был на этот раз слишком пьян и слишком увлечен Сарой, стараясь уговорить ее на танец. Сара же просто наслаждалась вниманием Джорджа, ни капли не стремясь оказаться в центре всей компании. Майкл открывал седьмую бутылку шампанского. Оливия сосредоточенно слушала Джастуса, распространявшегося по поводу американской литературы двадцатого века.
Американцы, можно сказать, взяли некоторые традиционные идеологические принципы и сделали их своими. Например, фрейдизм, первопоселенцы, выход героя за рамки социальных обстоятельств и так далее.
Джастус помедлил, задерживая взгляд Оливии и думая о том, что для него важнее ее безусловной внешней привлекательности было то напряженное внимание, с которым она слушала. Большинство привлекательных женщин не утруждают себя подобной заботой: научиться слушать собеседника.
– Каждый отдельно взятый индивидуум либо пытается выйти за рамки социальных норм, либо живет в их тисках.
– Гэтсби?
– Безусловно, Гэтсби. Ты читала Эмерсона*?
– А что, не нужно было? – Оливия легонько оттолкнула от себя руку Джерри. Ответ Джастуса последовал только после этого.
– Еще как нужно! Расскажи, что ты читала, и я подарю тебе другие книги. На Рождество. – Сверкнула неожиданная улыбка. Совершенные в своей ровности и белизне зубы заблестели на фоне покрытого легким загаром лица. – Эмерсон положил начало. Генри Джеймс** принял эстафету. В тебе есть что-то от джеймсовской героини, Изабель Арчер – то же постоянное стремление к содержательной внутренней жизни.
– А если допустить, что у меня ее совсем нет, этой внутренней жизни? – Оливия подняла брови.
– Кажется, мы собирались повеселиться, а не выслушивать лекции, – сказал Майкл и расстегнул на рубашке две верхние пуговицы.
В комнате становилось жарко.
– Давайте во что-нибудь поиграем.
– Надо же, мне показалось, что именно этим мы и занимаемся, – мягко сказал Джастус, обращаясь к Оливии. Она заметила, что Пиппа и Джерри прекратили разговор, а Джордж и Сара целуются, обнимаясь в уголке на диване.
– Кто за сардинки*?
– Ах, Майкл! Когда же ты вырастешь? Билли, ты уверена, что соблюдены все пропорции? – Пиппа покосилась на обнаженную натуру и вылила остатки вина в бокал Оливии. – А как насчет того, чтобы в бутылочку? – Она положила бутылку на стол и крутанула ее для примера.
– Что значит «в бутылочку»?
Отвечая на вопрос Джастуса, Джерри всем корпусом подался вперед.
– Это игра-признание. Один из ее вариантов. Наверное, не из тех игр, что смогут пересечь Атлантику. Сомневаюсь, что у вас вообще существует потребность в правде. Особенно если судить по вашим политикам.
– Никогда об этом не задумывался. Просто у нас людям не до этого. У них нет нужды в искусственных стимуляторах.
Джерри пожал плечами и несколько раз крутанул бутылку на низком дубовом столе.
– Все очень просто. Один человек крутит бутылку и задает вопрос – любой, какой захочет, – задает его тому, на кого бутылка укажет. Честно ответив на вопрос, второй участник получает право вращать бутылку. И так далее.
– Звучит впечатляюще, – не без сарказма заметил Джастус.
– Возможно. Здесь все зависит от того, как далеко готовы зайти участники.
Сара вернула Джорджа к общему столу, на ходу осмотрев в зеркале свое лицо.
– Чур, я начинаю. – Майкл Марсден тяжело опустился на пол и крутанул бутылку. Выбор пал на американца.
– Черт! Я рассчитывал на одну из наших дам! – пробурчал Майкл. – Ну что ж, Джастус, как тебе живется у нас в Оксфорде? Что нравится больше всего?
– Мне кажется, вы все очень... интересные люди. Хотя я не совсем уверен...
– Годится, – перебил его Майкл. – Вопрос занудный. Придумай что-нибудь повкуснее.
Все посмотрели на бутылку, которая замедлила вращение и указала на Оливию.
– Если бы тебе пришлось стать героиней одного из романов, то есть, нет... если бы тебе пришлось выбирать между Изабель Арчер и Клеопатрой... Кем бы ты предпочла стать?
– Шекспировской или из Бернарда Шоу?
– Эй вы, двое! Прекратите вы это или нет? – Джордж обхватил голову руками. – Кончайте базар с вашей чертовой литературой! Чтобы выслушивать подобный бред, мне нужно еще виски.
– Шекспировской. – Джастус не обратил никакого внимания на Джорджа.
– Тогда – Изабель Арчер.
– Почему?
– Э нет, приятель. Разрешается только один вопрос. А ты свой дерьмовый вопрос уже задал. Таково правило. Твоя очередь, Лив.
Положив руку на бутылку, Оливия пристально посмотрела на Джастуса. Джерри сжался от неприятного предчувствия. Он боялся, что сейчас ему придется наблюдать, как ловко сможет Оливия обвести вокруг пальца всех собравшихся и дать американцу возможность завершить начатое. Боялся новых и новых подтверждений ее интереса к Джастусу. Она уже и так разговаривает с ним почти целый вечер. От руки Оливии бутылка быстро завращалась... и указала на самого Джерри. Оливия чарующе ему улыбнулась, взмахами ресниц пародируя обольстительницу.
– Джерри, дорогой! Как ты думаешь, мы всегда будем вместе? Ты и я?
Джерри потер подбородок.
– Раньше я был в этом уверен... Все будет зависеть от тебя.
– Не хочу выслушивать эти твои романтические страхи, Джерри! Давай что-нибудь повеселее, посексуальнее! Хоть сплетни, в конце концов.
– Помолчи, Джордж! – требовательно произнесла Одивия и с извиняющимся видом обернулась к Джастусу. – Прости, пожалуйста, Джорджа. Он так старается примкнуть к роду человеческому, но никак не может понять, каким образом это делается.
Тем временем очередь отвечать на вопрос дошла до Джорджа.
– Э-э... – Нельзя сказать, что Джерри многое хотелось у него узнать. – Хорошо. Давай о сексе. Считаешь ли ты, что романтическая любовь – лишь побочный продукт плотской страсти, или, по-твоему, все наоборот: страсть – лишь свидетельство возвышенной любви?
Джордж застонал:
– Черт побери...
– Прекрати валять дурака и отвечай, если ты еще способен понять вопрос, – вставила замечание Оливия.
– Ладно-ладно. Насколько я понимаю, любовь и страсть – вещи абсолютно разные. Бывает, они идут рука об руку; как у нас, например, – он похлопал по боку Оливию, чем привел в замешательство Сару, – а бывает, что нет. – Джорджу все это порядком наскучило; если бы удалось сейчас всех завести, то проще было бы затащить Сару в кровать. Он запустил бутылку со всей серьезностью. – Ливи, дорогая, ты спала с кем-нибудь из присутствующих в этой комнате? Не считая Джерри? – Он хотел подразнить ее у всех на глазах; а более того ему не терпелось выпустить джинна из бутылки.
– Да, – быстро ответила она.
Джорджа внезапно охватила паника. Джин вытянулся во весь свой гигантский рост, приготовившись действовать.
– С кем?
– Моя очередь вращать бутылку.
Ни один из последовавших за этим вопросов не казался уже хоть сколько-нибудь значительным или интересным – одни были слишком пьяны, другие – слишком подавлены, чтобы докапываться до сути, – пока запущенная Джорджем бутылка вновь не указала на Оливию. Об осторожности было забыто.
– Назови количество человек в этой комнате, с которыми ты переспала. – На лице Джорджа застыла самодовольная улыбка, которая совсем ему не шла. Пиппа подалась вперед, а Джастус, широко улыбнувшись, откинулся назад. Джерри не сдвинулся с места.
Оливия одарила Джорджа долгим, пристальным взглядом, в котором трудно было разглядеть намек на раздражение, и, зажав в руке бутылку, ответила:
– Два.

Одно короткое слово произвело колоссальный эффект. Стало слышно, как хлопают крыльями голуби за окном. Все сидели и смотрели друг на друга.
– Лив, ты на себя наговариваешь.
Оливия посмеялась над неодобрительным изречением Джорджа и бросила на Джерри взгляд из-под ресниц. Он смотрел на нее не отрываясь.
– Мне кажется, такое лучше обсудить наедине. Или я слишком многие вещи считаю очевидными? – спросил он, но Оливия в ответ только пожала плечами.
Произошло именно то, что она предвидела: все пришли к ложному заключению – не допустили и мысли, что она могла выйти за рамки правил...
– Ну что ж... – медленно произнесла Пиппа, – в этом-то и состоит смысл игры: я имею в виду публичное признание.
Сара осмотрела комнату в поисках своей сумки.
– Мне действительно пора идти...
Стоявшая за диваном и продолжавшая каждым новым штрихом краски увеличивать четко вырисованный пенис, Билли остановилась, уставившись в потолок, и сказала:
– Я расскажу вам, со сколькими мужчинами я спала. Первым был мой дядя. После него – еще пятнадцать.
Майкл с сомнением оглядел стенную живопись.
– И кто же они такие были? Все, как на картинке?
Джастус притаился, как кошка, следя за реакцией каждого. Оливия рассеянно, без всякого энтузиазма покрутила бутылку. Она, как и все остальные, прекрасно понимала, что игра близка к завершению.
Среди них не оказалось ни одного, кто решился бы высказать свои мысли вслух. «Какой же отменной, хладнокровной обманщицей она оказалась», – сразу же подумала про себя Пиппа. И только позже, ночью, когда праздник завершился, она поняла, что не совсем в этом уверена. «То, что Оливия с Джерри, – ясно всем, но почему это она никогда не рассказывала про Джорджа? Понятно, что это не может быть Джастус, – раздумывала Пиппа, натягивая на себя простыню. – Они едва знакомы. Считается, что я – ее лучшая подруга, что я в курсе всех ее дел. Не могла же она трахнуться с Майклом. Не могла. К черту. Хоть бы я чуть-чуть походила на нее! Ну на худой конец хоть бы сиськи у меня были такие же».
Майкл лежал на животе рядом с Пиппой. Исходя из того факта, что он был единственным парнем в комнате, который определенно не переспал с Оливией, он раздумывал о том, как можно было бы изменить подобное положение вещей, но не особенно переживал по этому поводу. Гораздо больше Майкла сейчас волновал другой вопрос; он размышлял о том, имеет ли для женщины значение размер. С Билли тут было все ясно – имеет! Он раздумывал, не спросить ли у Пиппы об этом напрямую, но, припомнив, что до сих пор она не жаловалась, Майкл решил, что нет смысла заводить с ней сейчас подобный разговор. Он погрузился в сон с беспечностью младенца.
Джордж, тоже в постели, но этажом выше, обнаружил, что ответ Оливии занимает его в большей степени, нежели внезапный уход Сары. «Два? Какие, к черту, два? – раздумывал он. – Она надо мной издевается. Не спала же она с Майклом или Джастусом – этого быть не могло. Я просто пьян. Какое мне дело до ее выкрутасов?»
Сара пила кофе в своем доме по соседству. Для нее было почти очевидно, что между Джорджем и Оливией что-то было и скорее всего это была интимная близость. Было известно, что Джерри и Оливия – любовники. Могло оказаться, что и Джастус был любовником Оливии; в пользу этого говорило уже то, как они смотрели друг на друга. Интересно, как ты себя чувствуешь, когда вокруг тебя все время увивается столько мужчин? Сару все это немного пугало, и она решила блюсти себя. Хотя не могла не признать, что в таком страхе было что-то сладостно-менящее.
Джастус возвращался домой пешком, вовсе не думая о количестве мужчин, с которыми переспала Оливия. Он не только не сомневался, что она наврала, но и вопрос, было ли это число больше или меньше двух, оставлял его равнодушным. Ему хотелось узнать, почему она так носится со всей этой компанией. Похоже, она поумнее остальных. Интересно, какова она в постели. Здесь даже не важно, что она делает, а что нет. Просто, как она лежит. Нет, она совсем не Изабель Арчер – здесь она тоже солгала. Она Клеопатра, а может, и того хуже.
Билли не легла спать. Она вернулась в студию и продолжила работу. Рисуя, она мысленно уходила от игры и от всех ее участников. Очень глупо и очень по-английски они все помешались на сексе. Они хоть заметили мое присутствие? Хотелось бы написать Джерри. Отнюдь не Оливию – она слишком ясна; и американец этот слишком сильный – хорош только для фотографий. А вот Пиппа понравилась: в ней есть изюминка. Могу представить, как она выглядит без одежды.

Джерри смотрел на Оливию, глубоко дышавшую во сне, и сопротивлялся искушению ударить ее посильнее. Что ей еще надо? В какие игры она играет? Черт, как я ненавижу все эти игры... В следующий раз даже не буду притворяться, что участвую в игре. И почему я так ее люблю? Почему не хочу все это прекратить? Тяжело вздохнув, он прошептал в темноту спальни ее ответ: «Два...»
Оливия не спала. Она просто лежала с закрытыми глазами и все слышала, но продолжала лежать неподвижно, стараясь понять, отчего это она солгала и не сделала ли она ошибки, вот так солгав. А главное, она считала виноватыми всех, кто ей поверил.

Правила игры номер два


Оксфорд, январь 1986 года


Джордж бросил взгляд на Оливию и подумал, что вполне мог бы убить ее, если бы не любил так сильно. Несмотря на то что главным зачинщиком этой игры была Пиппа, Оливия заслуживала не меньшего порицания. Эти две девушки любили игры. Хотя до окончания университета оставалось всего два семестра, они всегда находили время для игр. Не было вечера, чтобы день на Кингстон-роуд, двенадцать не заканчивался вращением бутылочки, игрой в признаки или им подобной чепухой. И на глазах у всей сомнительной компании Джордж позволял себя дурачить. В действительности он хотел, чтобы его оставили в покое; тогда он предпринял бы еще одну попытку соблазнить Сару. Последний раз, после той дурацкой игры, она удрала домой, как испуганный зайчишка, и с тех пор он ее не видел. А она могла бы стать достойным венцом его оксфордских побед, если бы только Оливия и Пиппа оставили ему хоть часик на личную жизнь. Эта мерзкая Оливия большую часть каникул провела, устроившись себе удобненько в комнате с Джерри, а его, Джорджа, оставила с носом, а все потому, что у его собственной женщины не хватает смелости пойти к нему, когда все сидят в гостиной. И вот теперь они опять отвлекают Сару...
Пиппа стояла посреди комнаты, подбоченясь, и командовала своими вялыми солдатами как рыжеволосый Генрих V.
– Поторапливайтесь. Будем сегодня играть в «Если бы она или он был машиной, то какой именно?». Сара, ты знаешь, как играть? Джастус? Один из нас выходит из комнаты, а остальные выбирают человека, которого будут описывать.
Оливия лежала на диване, глаза закрыты, голова у Джерри на коленях, ноги переброшены через Джорджа, босые ступни свисают с ручки дивана.
– Ты еще забыла сказать, что это может быть и тот, кто вышел из комнаты.
– Да-да. Это может быть любой, кто сейчас здесь.
В тот вечер они были ввосьмером. Три девушки, три молодых человека, только что переваливший за порог Джастус и приятель Майкла по имени Марк. Билли на этот раз не пригласили, хотя ее присутствие ощущалось благодаря оставшейся на стене картине.
– Так, человек входит, и все начинают задавать вопросы. Три вопроса. Если бы она или он был фильмом, то каким? Что-нибудь в этом роде. Каждый присутствующий отвечает на каждый из вопросов, причем обязательно правильно – то есть говорит то, что думает на самом деле. Только тот, о ком идет речь, имеет право вешать лапшу на уши. А вошедший в конце должен догадаться, кого описывали.
Сара нервно покашляла.
– Можно, я просто посмотрю. Я ведь ни одного из вас не знаю настолько хорошо.
– Ты просто должна понять, что в этом доме знание правил – не самое важное в игре. – Джерри помедлил. – И знать игроков совсем не обязательно. Суть игры состоит в том, чтобы кому-то польстить, а кого-то высмеять, и все это как можно быстрее, да еще обеспечив для себя железное алиби. Разве ты не любишь игры?
Сара покачала головой с аккуратно причесанными каштановыми волосами.
– Не очень.
– Я тоже, – согласился Джерри, поглаживая Оливию по волосам. – Даже если знаю, как в них играть.
Оливия не открыла глаз, но на ее лице в уголках губ появилась улыбка.
– А я бы лучше поиграл в сардинки... Почему мне никогда не дают возможности выбрать игру? – Майкл окинул Пиппу влюбленным взглядом, но это не произвело никакого впечатления.
– Вот что я вам скажу. Я пойду первая, тогда Сара и Джастус смогут посмотреть, как все происходит. – Пиппа подняла свой бокал и вышла из комнаты. Оливия медленно поднялась с дивана.
– Кого теперь загадаем? Тебя, Джерри?
– Нет уж, спасибо. В последний раз ты заявила, что если бы я был пищей, я бы был овощем. Давай теперь будешь ты, Ливи.
Оливия пожала плечами, а Джордж прокричал со знанием дела:
Филиппа Ренфью, заходите пожалуйста.
– Если бы оно или он был цветком, то каким именно? Ливи?
– Цветком на обоях.
– Джордж?
Джордж глубоко затянулся сигаретой и в поисках вдохновения уставился в потолок.
– Давай же, Аптон! Не тяни!
– Да я уже придумал. Только не помню, как он называется... Такой экзотичный, тепличный. Яркого цвета, с тонкими лепестками, очень нежный.
– Джастус? – Пиппа повернулась к американцу, который какое-то время ничего не говорил.
– Я совсем не представляю его или, простите, ее, каким-либо цветком. Скорее это дерево. Высокое дерево где-то далеко у горизонта.
По комнате пробежал довольный шепот, а Оливия мило улыбнулась.
– Сара?
Сара опустила голову и с трудом выговорила:
– Роза.
– Майкл?
– Роза, но без шипов. – Он молитвенно сложил руки и придал лицу благочестивое выражение.
– Марк?
Марк Джакобс усмехнулся, покручивая в руках скатанный им только что бумажный шарик:
– Лилия.
– Джерри, твоя очередь.
Джерри посмотрел прямо в глаза Джастусу О´Кифи:
– Западня Венеры*.
Пиппа скрестила руки на плоской груди и отчитала их.
– Ну спасибо, ребята. Чушь это все. Следующий круг, и без задержки, то есть высказывайтесь сразу же, первое впечатление. Если бы она или он был страной, какая бы это была страна?
Отвечали в той же последовательности.
Финляндия.
– Греция.
– Страна Свободы.
Тишина.
– Сара! Если бы она или он был страной?
– О Боже! Я не знаю.
– Просто отвечай. Все, что пришло в голову.
Италия... нет... Франция. – Она посмотрела, не кивнул ли ей Джордж. – Да, Франция. Определенно.
– Кипр... и у меня есть на то причины, – сказал свое слово Майк со значительным видом.
– Оккупированная Польша, – последовал его примеру Марк.
– Ничейная земля. – Джерри вылил оставшееся содержимое бутылки себе в стакан.
– Итак, прошлись по всему Средиземноморью. Последний вопрос. Если бы она или он был машиной, то какой именно?
– Внедорожник, – Оливия ответила без промедления.
Джордж:
– Что-то стильное и спортивное, но явно не рыночное. Типа «Астон Мартин».
Джастус:
– Я бы выбрал именно ее.
Сара:
– Может, «Мерседес»? С откидным верхом? Я не очень-то разбираюсь в машинах.
Майкл:
– Нет, кое-что посексуальнее, но все же классическое. Большая и гладкая. На все времена. «Ситроен DS».
Марк:
– Папина старушка «Бентли». Отличается ненадежностью.
Пиппа ждала, пока ответит Джерри. Он взял книгу с ручки дивана, разложил ее у Оливии на голове и, казалось, ничего не слышал.
– Джерри?
– Что? Моя очередь? А какой был вопрос?
– Если бы она или он был машиной, то какая бы машина это была?
Джерри посмотрел на книгу:
– Машиной, которую берут напрокат.
Пиппа:
– Ну и болваны же вы. Ясно, что это Ливи.

Два часа спустя Сара Мэтью обрела наконец мужество и стала убеждать всех сыграть еще разочек, надеясь в тайне, что субъектом теперь станет она... Майкл и Марк плелись обратно в Баллиол. Джордж пытался понять, созрел ли он для того, чтобы затащить Сару в постель и созрела ли для этого она. Джерри и Пиппа вежливо отговаривали Сару, намекая, что хорошего понемногу. Оливия провожала Джастуса к выходу. Она прислонилась к двери.
– Спорим, ты думаешь, что мы валяем дурака.
– Да нет же, мне действительно очень понравилось.
– Значит, ты придешь еще?
– Только позови. Ни на что не променяю такое развлечение. Интереснее, чем спортивные соревнования или хоккейный матч – вздрагиваешь каждую минуту. Может, как-нибудь пообедаем вместе?
– Боюсь, что буду очень занята в ближайшее время... – Она хотела казаться равнодушной, но боялась выглядеть глупо.
– Я умею ждать.
Он оперся руками о дверь, как будто заключив ее в ловушку: обе ладони в нескольких дюймах от ее головы.
– Я просто хотела сказать, что сейчас у меня много работы и еще я, вероятно, буду участвовать в пьесе...
Правда? Я тоже.
– В какой?
– В «Сне». А ты?
– Да мне, может, еще и не дадут роль.
– Если бы я был режиссером, я дал бы тебе любую роль, какую бы ты ни захотела.
– Но ты же не видел, как я играю.
– Я все видел. – Когда он стал наклонять голову, ей показалось, что он собирается поцеловать ее, и она закрыла глаза. Но Джастус ее не поцеловал; он нагнулся, чтобы найти ручку двери за ее спиной. – А вот ты не видела меня режиссером. Пока.
Оливия проводила его до верхней ступеньки. Он ушел по Уолтон-стрит, не помахав на прощание и не оглянувшись, засунув руки глубоко в карманы куртки. Если бы не эта дружеская улыбка, с которой он посмотрел на нее, открывая дверь, она чувствовала бы себя сейчас полной идиоткой. Он сделал так, что за какие-то шестьдесят секунд она успела почувствовать себя и занудным синим чулком, и безмозглой дубиной. Она вернулась в дом, размышляя про себя, почему это Джерри назвал ее «машиной напрокат». Может, он хотел сказать, что она шлюха, а может, это ей подсказывает нечистая совесть: если бы она сейчас не ждала, как идиотка, что Джастус ее поцелует, такое никогда не пришло бы ей в голову. Он вполне мог иметь в виду, что она сама себе хозяйка, что ее можно только взять на время, но завладеть ей – нельзя. Хотя, если знать как следует Джерри, то можно допустить, что он вообще ничего не имел в виду.
В гостиной было темно. Она зажгла свет, и на диване задвигались две фигуры. Оливия извинилась и удалилась в кухню, где Пиппа мыла посуду, а Джерри развязно болтал.
– И что это за имя такое – Джастус? Прямо как у раба в девятнадцатом веке: Йасту, Масту... Джастус будет собирать хлопок... Держу пари, его предки владели парой сотен рабов. Тот еще красавчик!
– Ты едва его знаешь, Джерри. Не будь таким привередливым. Я считаю, что он... интересный. А ты, Пиппа?
– Он невероятно сексуальный, если это считается интересным... Но я ни капли ему не верю.
– Это потому, что ты умная девочка, совсем не как некоторые. Джастус. Никогда не слышал более претенциозного имени.
Оливия запустила в него салфеткой.
– Что за антиамериканские настроения.
– Это никак не связано с тем, что он американец. Я бы и слова не проронил, если б его звали Брэд, или Бад, или Бач даже... Но Джастус! Спорим, он нас дурачит.
– Да нет же! Я видела его паспорт. Пиппа, как ты полагаешь, не записать ли нам правило по поводу того, что сексом на диване заниматься запрещается? Джордж просто не понимает, что вещи необходимо содержать в чистоте.
Рука Джерри, вытиравшая тарелку, застыла на месте.
– Что это ты имеешь в виду, говоря, что видела его паспорт?
– Да, знаешь ли, видела паспорт. Такую смешную маленькую книжечку, которой пользуются взрослые, когда едут в другую страну.
– Когда ты его видела? А я-то думал, что ты его почти не знаешь.
– Паспорт лежал на столе, когда я зашла к нему вчера и попросила одолжить конспект о Донне*.
– Почему это тебе были нужны именно его конспекты о Донне. Есть масса других людей, и я мог дать тебе свои.
– Правильно, вместо того, чтобы читать записи Джастуса, в которых Донн – центральная фигура, я должна была импровизировать с твоими конспектами о Хьюме**. Очень мудрая мысль, – язвительно заметила Оливия.
– Неужели ты не видишь, что он пижон? И зачем ты тратишь время на этого янки?
– Ты просто...
– Не говори так, Оливия. Не говори.
– Ты просто...
Джерри твердо отрезал:
– Нет.
– Просто...
– Не говори. Если произнесешь, так и будет на самом деле, Ливи. Не произноси этого слова.
– Ревнив.
Она поставила чайник и достала из буфета три щербатые кружки.
– Ради Бога, Джерри, что ты заводишься. Это только игра. Посмотри на себя: «ручки, ножки, огуречек, вот и вышел...» – Она потыкала его поочередно в каждую из перечисленных частей тела. – ... и никакого намека на мозги.

Нежная кожа под правым глазом...


Оливия покинула Рим почти так же поспешно, как она когда-то покидала Англию. Однако на этот раз она все-таки позвонила друзьям и сообщила, что вернется, по всей вероятности, к концу лета, тогда-то они и отпразднуют свадьбу и как следует познакомятся с ее мужем. Друзья, как мужского, так и женского пола, не были особенно удивлены. В конце концов, все это довольно банально. Через тря дня после того, как Джастус улетел во Францию с целой командой обслуживающего персонала и съемочной группой, Оливия заперла квартиру, подхватила чемодан и села на самолет. Здесь ей любезно был предоставлен экземпляр «Таймс», который она бегло и рассеянно рассматривала, пока не наткнулась на страничку с объявлениями о похоронах. Нельзя сказать, чтобы ее волновали сами смерти как таковые: глаза ее скользили по газетным колонкам, датам рождений, свадеб и смертей в конце страницы. Она внимательно прочитала два объявления.

Каррутерз Робертс Сент-Клер. Скончлся 31 мая 1997 года, скоропостижно и тихо, во время исполнения его любимого концерта. Любимый муж Констанции, обожаемый брат Лидии, любимый отец Силии, Мэри и Уильяма, заботливый дедушка Холли, Генри, Люси и Габриэль, попечитель и член конгрегации. Заупокойная служба в церкви Санта Мария Ист Хендред, в 11 часов утра в воскресенье 6 июля. Цветы только от членов семьи. По желанию пожертвования можно направить на адрес фонда сирот.

Флетчер Джозеф Лео. Скончался 30 мая, мирно, под родительским кровом, Ховингеме, 30 лет от роду. Любимый младший сын Ричарда и Анны, заботливый брат Нейл, Лейлы и Стива. Заупокойная месса в церкви Святого Распятия в четверг 4 июня в 11 часов дня с последующим погребением. По желанию пожертвования можно направлять на адрес «Спина асошиэйшн».

Оба эти объявления привлекли бы внимание Джерри; он стал бы выискивать несоответствия в порядке действий. Интересно, ходит ли он до сих пор на чужие похороны. Десять лет тому назад, она уверена, он направился бы в Ист Хендред. Вероятно, попросил бы ее машину и уговаривал бы поехать вместе с ним. Ничего он не ждал с большим нетерпением и трепетным предвкушением, как похорон абсолютно незнакомого человека. И в этом не было болезненности, патологии. Просто его эмоциональный настрой так совпадал с настроением скорбящих, что каждое из подобных посещений трогало его до глубины души. Она оторвала объявления и положила их к себе в сумочку.

Прибыв в аэропорт Хитроу, Оливия купила пачку сигарет, хотя не курила уже лет одиннадцать. Джастус убил бы ее еще до того, как она закурила, но Джастусу об этом знать совсем не обязательно. Она расположилась в его квартире, стараясь обнаружить хоть какие-то следы пребывания хозяина, но сделать это было довольно трудно. Целый день она просидела, абсолютно ничего не делая. С тех пор, как она уехала из Лондона и общалась со своими друзьями, прошло почти одиннадцать лет. Вот она и сидела в темноте с пачкой сигарет и бутылкой вина, глядя на улицу и пытаясь собраться с мыслями. Прошло несколько дней, прежде чем она нашла в себе достаточно мужества, чтобы позвонить Пиппе. Ей было известно, что в сентябре 1986 года Пиппа начала работать на Би-Би-Си. Ей оставалась только позвонить туда и спросить, может ли она связаться с Филиппой Ренфью. Если нет – то так тому и быть. Пиппа могла сменить работу, что было бы очень на нее похоже (именно это можно предположить, зная Пиппу – если Оливия ее действительно знала). В таком случае Оливия не намеревалась ее разыскивать. Получалось как бы зеркальное отражение того, как ее, Оливию, нашел Джастус: такое стечение обстоятельств означало, что они с Джастусом непременно должны были встретиться. А с Джерри – не должны.
– Извините пожалуйста, у вас работает Филиппа Ренфью?
– Я вас соединяю.
Оливия сжала в руках телефон, но, услышав голос Филиппы, повесила трубку. Она дождалась полудня, чтобы перезвонить, когда Пиппа уйдет обедать, и она сможет оставить сообщение на автоответчике.
– Филиппа Ренфью.
– Привет, Пиппа.
– Привет? Это Пиппа Ренфью. Кто говорит?
– Пипп. Это я.
– Извините?
– Пипп, это я, – повторила Оливия.
Ответа не последовало. На какой-то миг Оливии показалось, что Пиппа повесила трубку.
– Это Оливия. Ты... помнишь меня?
– Господи. Ливи, это ты? На самом деле? Не могу в это поверить. Где ты? черт побери?
– В Кенсингтоне.
– Ты в Кенсингтоне? И давно ты там? Только не говори мне, пожалуйста, что все это время ты проживала в Лондоне... О Боже, пожалуйста, не говори мне этого...
– Нет. Я приехала пару дней назад. Я хотела встретиться с тобой. Где-нибудь пересечься.
– Пересечься. Не знаю, что и сказать. Так... Встретиться сегодня? Нет. Сегодня эта чертова конференция. Завтра сможешь? Что ты здесь делаешь? Ты долго здесь пробудешь? Что все-таки с тобой произошло?
– Я даже не знаю... Просто я хотела поговорить с тобой. Как у тебя дела?
– Ну что ты начинаешь, Ливи? – старая подруга глубоко вздохнула. – Скажи, как ты? Где ты была все это время? Сколько лет прошло... Десять? Одиннадцать?
– Почти одиннадцать. В основном в Риме. Немного путешествовала.
– Знаешь, я писала тебе. Звонила. Годами. Несколько раз разговаривала с твоими родителями. Ты хоть знала об этом? Они не знали, где ты. Потом мы устали. – Пиппа понизила голос. – Мы уж подумали, не умерла ли ты. Твои родители вели себя так странно. А потом и номер их телефона изменился. Так что же, скажи наконец, с тобой случилось?
– Пипп, я не хочу говорить об этом по телефону.
– Ты хоть получала мои письма? – гневно потребовала отчета Пиппа. – А письма Джерри и Джорджа? Боже, Ливи. Мы сходили с ума. Ты хоть думала о том, что делаешь?
– В общем-то, нет. Я тогда плохо соображала.
– Так что же произошло? Я решила, что у тебя нервный срыв. Это так?
– Не совсем.
– Мне просто не верится, что я с тобой разговариваю. Я даже подумала, что ты сбежала и вышла замуж за какого-нибудь греческого миллионера. Ты замужем?
– Нет. А ты?
– Нет.
– А остальные?
– Кого ты имеешь в виду под остальными? – Пиппа повысила голос. – Тебя интересует Джерри?
– Джерри, Джордж, Майкл... Вся компания.
– Не знаю, как это лучше все объяснить...
Оливия прислушалась к зловещей тишине в трубке, потом Пиппа проговорила:
– Когда ты уехала, мы все начали жить, что называется, взрослой жизнью. Если помнишь, мы вчетвером хотели тогда снимать дом на Шефердз-буш. Надеюсь, ты не затем приехала, чтобы потребовать свою долю?
– Нет.
– Хорошо. Мы ее потеряли. Я только сейчас об этом подумала. Кажется, твою долю внес Джордж. После твоего исчезновения Джерри отказался от участия. Мы не могли позволить себе вдвоем оплачивать аренду. В общем, как говорится, много воды утекло с тех пор... Я переехала в Биб. Джордж поступил в этот банк, он и сейчас там работает: важная персона – управляющий. Ворочает большими деньгами. А Джерри... – голос Пиппы замер.
– Что? Что случилось с Джерри?
– А ты ничего не знаешь?
– Нет.
– Смешно. А у меня всегда было странное чувство, что вы с Джерри были связаны каким-то образом все это время, и это несмотря на то, что он заявил, будто так и не нашел тебя. Ты даже с ним не разговаривала?
– После того, как я последний раз поговорила с тобой, – нет.
– Как странно. Мое шестое чувство подкачало. Так вот, Джерри исчез тоже, на какое-то время. Он все торчал около Кингстона. Помнишь, ему тогда еще предложили остаться в университете? А потом все бросил и отвалил в Индию, на Тибет, в Африку и черт знает куда еще. Вернулся через два года – худой, как скелет, – просто посмотреть, не объявилась ли ты. Ты хоть знаешь, что он ездил в Рим, искал тебя там?
Оливия так сильно прижала телефон, что заболели ухо и щека.
– Я ничего не знаю, Пиппа.
– Ты позвони ему. Раз уж ты теперь в настроении. Он живет в Ноттинг-хил; у него галерея на Корк-стрит со всякими диковинными вещами. Джордж тоже здесь. Он женат.
Наконец, в голосе Пиппы появились доверительные нотки. Так она говорила когда-то, сидя на краю ванной и передавая Оливии последние сплетни о том, кто с кем спит.
– Ты помнишь Сару?
– Сару Мэтью? Эту девочку из Сомервилля?
– Она самая. Джордж женился на ней несколько лет назад. Почти сразу после того, как ты исчезла. Он ужасно хотел, чтобы ты пришла на свадьбу. Дать тебе их номер телефона?
– Пипп, ты на меня злишься?
– Злюсь? Да я готова разорвать тебя на куски! Один твой голос приводит меня в такое бешенство, что мне трудно с тобой разговаривать. Зачем ты вернулась, Ливи?
– Честно, я не знаю. Наверное, не нужно было. – За этим последовал глубокий вздох и длинная пауза.
– Ладно. Слушай. Я не смогу просто так встретиться с тобой в обеденный перерыв и гадать, не пропадешь ли ты после этого еще на десять лет. Завтра пятница. Я уже договорилась пообедать с... впрочем, это не важно с кем – я отменю. Но к трем мне все же придется вернуться. А что, если нам пообедать в субботу, а потом посмотрим?
– Ты можешь прийти ко мне.
Оливия дала ей адрес.
– Что ж, круто! Шеффилд-терреса. Как высоко ты поднялась!
– Это не моя квартира.
– Мне не терпится узнать, чья же?
– Нет, не могу сказать. Сейчас, по крайней мере.
– Джерри сейчас проживает в Самсаре. Можешь посмотреть по карте. Джордж работает в «Бартл Гринберг».
– Пипп, не злись, пожалуйста.
– Может, до субботы и пройдет. Но ты меня достала. Между прочим, у Джорджа двое мальчиков. Прелестные. Я крестная старшего.
– Кто бы мог подумать! А Джерри?
– А ты как полагаешь? Все. До субботы.

Оливия не имела не малейшего намерения встречаться с Джерри. Но в пятницу утром она почему-то села на автобус на Кенсингтон-стрит, вышла на Пиккадилли и стала бродить вокруг да около Корк-стрит, пытаясь представить, что бы она почувствовала, если б сейчас вдруг увидела его. Она прошла несколько раз по обеим сторонам улицы, перешла по переходу у Королевской академии и ровно в одиннадцать в тупичке у Бойл-стрит она нашла его. Многие дома на этой стороне улицы шли под снос. Галерея была довольно маленькой, не больше самого обыкновенного дома, современная; в витрине – несколько персидских миниатюр, на стенах африканские маски и копья. Два раза она быстро прошла мимо, потом остановилась в стороне у дороги, откуда ее не было видно из-за строительных лесов и откуда ей отлично был виден Джерри, разговаривавший с мужчиной, которого она приняла за клиента. Было немного похоже на немое кино, которое ты стоишь и смотришь, только вместо экрана – стеклянные витрины галереи.
Джерри мало изменился; он все так же сутулился, совсем как тогда, во время их первой встречи, так же наклонял голову, так же жестикулировал: одна рука подпирает локоть другой, которая поддерживает подбородок; длинные пальцы тихо теребят нежную кожу под правым глазом. Она вспомнила, как часто видела эти руки переворачивающими страницы книги, лежащими на руле машины. Она ждала, когда он поднимет глаза и увидит ее. И все старалась придумать, какие в этой игре могут быть установки: если он увидит меня сейчас – значит, мы созданы друг для друга. Нет, все наоборот, если он только взглянет на меня – я убегу и больше никогда не вернусь. Она злилась сама на себя: как можно быть такой дурой в тридцать два года, еще и нерешительной дурой! Стояла под дождем, смотрела, как он разговаривает. Как приятно на него смотреть – уверенный в себе, вежливый, умный. Посетитель помахивал в воздухе рукой, а Джерри смеялся. Потом соединил пальцы попарно в пять пирамидок, постоял так, то прогибая, то расслабляя их, приложил указательный палец к губам. От этого, так хорошо знакомого жеста у Оливии закружилась голова. Она отвернулась.
Домой она не пошла. Все ходила туда-сюда и думала, хорошо ли она на самом деле знает Джерри, то есть настолько ли хорошо, чтобы определить, куда он ходит обедать. Не так уж мало времени потребовалось, чтобы она узнала, не только какие рестораны в его вкусе, но и какие блюда он заказал бы, какие напитки выбрал бы и даже что он сказал бы обо всем этом... Как-то они пошли вместе в «Блэквелз» и заключили пари, что каждый из них покупает на сумму в двадцать фунтов те книги, которые, по его мнению, выбрал бы другой. Она попала в точку, по крайней мере, так он потом сказал. Он почти попал в точку, хотя она и заявила тогда, что он промахнулся, как минимум, на милю. И вот теперь, идя по вымытым дождем улицам, она опять играла в игру: представляла, как по утрам он перехватывает бутерброд в одной из этих трех итальянских бутербродных. Но в какой именно? Она остановилась на той, где пожилой мужчина вытирал безукоризненно чистый прилавок. Этот старичок приветствует его, и Джерри волей-неволей приходится расспрашивать его о трех дочерях, имена которых пришлось запомнить, хвалить их ум и красоту, выслушивать его смиренные жалобы по поводу того, что ни одна из них не хочет выходить замуж. Однако не всегда же он заходит сюда. Сегодня он одет исключительно и, конечно же, не захочет вносить диссонанс в итальянскую атмосферу этого кафе. Скорее, он предпочтет сегодня тот японский бар, куда можно запросто войти и также спокойно выйти, обменявшись с официантом только легким поклоном. Этот милый ресторан с итальянским супом капуччино, равиоли и мидиями с лимоном он посетит только в том случае, если будет обедать с клиентом. Оливия рассматривала стены и неторопливо размышляла. Когда время приблизилось к обеду, она уже отошла довольно далеко от галереи и обнаружила, что стоит у ирландского паба, вывешенное на улице меню хвастливо завлекало копченой семгой и устрицами. Вот сюда Джерри пришел бы с другом. Он ведь теперь стал старше, стал больше ценить комфорт и удовольствие, чем в те годы, когда они были вместе. Он уселся бы поудобнее на деревянном стуле, расстегнул воротник рубашки, завел руки за голову, наклонился вперед и рассмеялся... А устриц он поглощал бы прямо как в девятнадцатом веке – две дюжины разом, без всего. Даже без лимона. Просто запил бы пинтой пива. Было без четверти час, и Оливия проголодалась. Единственное, чем она рисковала, так это разочароваться в самой себе, если вдруг окажется, что она так мало его знает. Она вошла, заказала стакан белого вина и закурила сигарету. Это была уже ее вторая пачка со времени возвращения в Англию, но только вторая за последние десять лет. И вообще, это была единственная плохая привычка, которая к ней вернулась.
Тот инцидент с велосипедом на площади Рэдклиф дал два непосредственных результата: во-первых, Оливия начала брать уроки вождения, перед тем как купить себе старенькую модель, а во-вторых, Джерри стал таким частым посетителем в доме номер двенадцать, что на Рождество Джордж подарил ему счет на четвертую часть оплаты хозяйственных расходов. Одно из протертых кресел в гостиной перешло в распоряжение Джерри, и редко выпадал такой вечер, когда хозяева квартиры ужинали без Джерри. Пиппа и Джордж не пришли в дикий восторг от кулинарных изобретений Джерри – коричневого риса и тушеных овощей (они наслаждались этими блюдами безмолвно), но они использовали его как испытательный полигон своих прений. Джерри представил их такой толпе всевозможных оксфордских знаменитостей, с которыми они без него никогда бы не познакомились. То были и лишенные духовного сана священники, и студенты-художники (Билли – одна из них), и молодые преподаватели. Дом номер двенадцать превратился в оксфордский модный салон, куда люди так и стекались, и если Джерри был тем, кто приводил сюда самых неожиданных гостей, то несомненной хозяйкой салона была Оливия. Появление Джерри в их жизни всем было на руку: Джордж был доволен, что у него появилась мужская поддержка в диспутах с «женщинами», а Пиппа и Оливия его просто любили. Что же касается самого Джерри, он находил, что Джордж очень дружелюбен, Пиппа привлекательна, а Оливия неотразима. В середине следующего семестра Джерри и Оливия стали любовниками. Они были неразлучны до того самого момента, когда в конце лета, после заключительных экзаменов и окончания времени их обучения в Оксфорде, Оливия покинула Англию и исчезла с горизонта.
Оливия заказала второй стакан вина и круглый сэндвич с копченой семгой. Не успела она съесть и четвертую его часть, как отворилась дверь и вошел Джерри Милтон. Он осмотрел помещение, как будто договорился здесь с кем-то встретиться. Увидев ее, он постоял секунду абсолютно неподвижно, потом развернулся и вышел. Оливия закрыла лицо руками, услышала, как дверь хлопнула еще несколько раз, и как после этого заскрипел стул напротив. Все произошло так быстро, что она еще сидела с полным ртом и с трудом старалась жевать и глотать. Он заговорил спокойно, контролируя голос, но она видела, как дрожит его щека. Он был бледен и, казалось, как-то внезапно осунулся, совсем не походил на того непринужденного человека, которого она видела в галерее.
– Что ты здесь делаешь?
Его голос был все такой же; возможно, только немного глубже и немного определеннее.
– Пришла посмотреть, где ты работаешь. Просто увидеть, понимаешь? Пиппа сказала, что у тебя галерея около Корк-стрит. Мне только хотелось тебя увидеть, я не собиралась тебе мешать.
– Чем же ты мне мешаешь? Ты не позвонила, не зашла в галерею...
– Мне нужно идти. Ты, наверное, ждешь здесь кого-то...
Он схватил ее за запястье и сжал гораздо сильнее, чем тогда Джастус у Бокка делла Верита.
– Да уж тебя я навряд ли мог здесь ожидать. О Боже! Оливия. Что же заставило тебя вернуться?
– Но я и не вернулась. Я не остаюсь, просто проездом.
– И все-таки никак в толк не возьму, почему ты здесь. Еще больше мне хотелось бы узнать, почему ты уехала.
– Так было нужно. – Она посмотрела на посыпанный опилками пол, чтобы избежать его взгляда.
– Так было нужно, – тихо повторила она. – Мне очень жаль. Должно быть, это кажется странным, но так было необходимо.
Джерри пристально посмотрел на нее и потер губы.
– Да уж, должен признать, что это действительно кажется странным. Я смог бы понять, если б ты улетела, послав меня подальше; сказала бы, что ты передумала, что все изменилось. На самом деле, я даже предвидел что-то подобное. Но представить, что ты сможешь исчезнуть вот так, не оставив ни следа, не сказав ни слова... И что ты не будешь отвечать на мои письма. Это казалось более чем странным.
Он встал, и она поморщилась, когда его стул злостно заскрипел.
– Ты не против, если я возьму себе выпить? Тебе взять что-нибудь?
Почувствовав огромное облегчение от того, что он не уходит, улыбнулась.
– Да. То же, что и тебе.
Джерри подошел к бару деревянной походкой. Если бы она сказала «спасибо, нет», это означало бы, что мне отставка; если б попросила что-то абсолютно нелепое, как она часто и делала в его комнате на Нью-колледж (типа «Кампари» с содовой, а он не мог выполнить ее просьбу – и все это только для того, чтобы подразнить его, потому что, когда она приходила к нему в следующий раз и он уже запасался к ее приходу, она просила «Негрони»), тоже ясно; но сказать вот так: «То же, что и тебе» – можно только для того, чтобы разогнать тучи.
Поток ежедневных писем с разными почтовыми марками, двенадцать месяцев перетекавший от Джерри к Оливии, на восемнадцатый месяц превратился в тоненькую струйку почтовых открыток. Возможно, если бы он так и продолжал писать восьми- и десятистраничные письма за годом год, она бы в конце концов ответила. На последней открытке, присланной на адрес ее родителей в Рим через три года после ее отъезда из Англии, было написано только: «Оливия, где же ты?»
Он вернулся к столику с тремя виски с содовой. Снова невозмутимый, даже глаза казались сонными. Она увидела, как изменили его годы; его каштановые волосы теперь короче и темнее, чем были когда-то, лицо осунулось, на нем появились морщины. Она посмотрела на три поставленные на стол стакана.
– Ты кого-то ждешь?
– Друга.
– Я уйду, когда придут.
– Позволь мне кое в чем разобраться. Ты уехала потому, что должна была это сделать. Я правильно понял?
Невозможно было разговаривать с ним, как со старым... И кем же он ей был? Любовником? Другом? Теперь он был другим человеком; чужим. Она кивнула.
– А обратно ты приехала потому, что...?
– Я так захотела.
Он прислонился к спинке стула, но не принял той беззаботной позы, которую она ожидала увидеть.
– Оливия, Оливия... А ты совсем не изменилась... Правда? «Я должна была это сделать»; «Я так захотела» – будьте любезны, вот она я. Тебе уже тридцать один?
– В августе будет тридцать два.
– Отлично, тридцать два, а разговариваешь как подросток.
– Я понимаю, ты злишься из-за того, что произошло. Я пришла сюда не затем, чтобы просить прощения, и не надеюсь, что ты поймешь. Не могла предположить, что это до сих пор имеет для тебя такое значение. Мне просто захотелось заглянуть к тебе на минутку. Полагаю, просто захотелось все привести в порядок, раз и навсегда.
Он мог бы сказать ей, что не существует таких вещей, которые можно привести в порядок раз и навсегда. Нельзя даже зубы почистить однажды утром и сказать, что ты сделал это «раз и навсегда». Самое большее, за что ты можешь поручиться, – «на всю оставшуюся жизнь». Он вспомнил тот вечер в баре на Крауфорд-стрит, через неделю после исчезновения Оливии, они сидели там с Пиппой и Джорджем. Вспомнил, как Джордж сказал: «Вот так. Прошло и быльем поросло. Значит, так она к нам относилась». А Джерри посчитал Джорджа дураком, не законченным, но дураком, потому что он знал, что Джордж любил Ливию. Если не в себе, то в других Джерри всегда мог распознать любовь, но он записал Джорджа в дураки за то, что он поверил, будто жизнь течет так просто. Можно отбросить вцепившуюся в тебя собаку, но при этом всегда остается опасность, что следы от ее зубов потом загноятся. Был уже конец лета; череда отъездов. Джастус О´Кифи укатил домой в Штаты, Оливия исчезла несколько недель спустя. Сам Джерри уехал в середине сентября. Прошли годы, пока он смог вернуться, наладить жизнь, смириться с исчезновением Оливии.
– Можно тебя кое о чем спросить? – Оливия перебросила волосы через плечо и накручивала их на ладонь; он сто раз видел, как она делала это раньше. – Помнишь один вечер, мы все тогда были на Кингстон-роуд, и еще играли в ту игру, где нужно описывать людей?
Много было таких вечеров, когда они играли в эти игры на Кингстон-роуд.
– Это было в самом начале зимнего семестра, в год окончания. Мы с тобой тогда были...
– Любовниками.
– Да.
– Когда Джастус О´Кифи пришел к нам во второй раз?
– Не знаю, это никак с ним не связано. В общем, не так важно, в какой это было вечер. Мы играли в ту игру, Пиппа угадывала, а ты должен был представить меня в виде машины, и ты еще сказал, что если бы я была машиной, то это была бы машина, которую берут напрокат. Ты это помнишь?
– Да.
– Что ты имел в виду?
– Сейчас трудно сказать точно, но я помню, что я в тот момент о тебе думал. И могу предположить, исходя из этого.
– Я решила, что ты хотел сказать, что я проститутка.
– Всегда ты понимала все так прямолинейно! Как я мог такое думать? А если бы и думал, неужели я был такой тупой, чтобы об этом заявить? Ты никогда не понимала, что я о тебе думаю. – Джерри помахал рукой, как будто отгонял муху. – А вот с О´Кифи это было связано непосредственно. Я был расстроен по той причине, что вот ты, моя девушка, и голова твоя лежит у меня на коленях, а смотришь ты на него. Наверное, я сказал это просто для того, чтобы досадить тебе.
– Я помню, потом ты разговаривал со мной раздраженно.
Джерри едва не засмеялся.
– Я никогда не вел себя «раздраженно» по отношению к тебе, Оливия. Просто не был на это способен. Я скорее спрыгнул бы с моста, если бы ты меня об этом попросила, только для того, чтобы тебя позабавить. Ты была права, что презирала меня.
Оливия едва не сказала, что он так и не прыгнул тогда с моста, хоть она его и упрашивала, но вовремя придержала язык. Шутки сейчас едва ли были уместны. Она никогда его не презирала. И Джерри прекрасно это знал. Проблема совсем не в этом.
Ни один из них не заметил, как вошла Пиппа, пока та не встала за спиной Джерри и не посмотрела прямо на Оливию.
– Прямо как в старые добрые дни, если не считать...
– Садись, дорогая. Ты помнишь Оливию Флетчер-Смит? О, простите, вы все еще Флетчер-Смит? Очень забавно. Ливи и я – мы просто вспоминали старые времена...
Оливия поднялась. Пиппа медленно покачала головой.
– Выглядишь изумительно. Прекрасней, чем я могла представить. А своими сомнениями по поводу всего остального я уже с тобой поделилась.
– Ты тоже прекрасно выглядишь, – сердечно проговорила Оливия.
– Садись. Я не остаюсь. Если бы я осталась, нам с Джерри пришлось бы говорить только о тебе. Я вас оставлю, чтобы вы могли поболтать. – Она сжала плечо Джерри. – Я позвоню тебе, хорошо? До завтра, Ливи?
Оливия, помедлив в нерешительности, кивнула.
– Ты и правда отлично выглядишь, чертовка! – сказала Пиппа, широко улыбнулась, поцеловала Оливию в щеку, потом обняла. – Хорошо, что ты вернулась.
Пиппа исчезла.
– Вы с Пиппой поддерживали отношения?
Джерри потер глаза.
– Да, поддерживали. Что теперь будем делать? Играть в двадцать вопросов? Один задаешь ты, один – я? Что выбираешь? Животных, растения, минералы? Вернемся к тому, на чем остановились, только не пропускай свой ход и не бери две тысячи долларов!
– Если тебе так хочется...
– С каких это пор то, что мне хочется, стало учитываться в ваших грандиозных планах, Оливия? Ты приходишь. Ты уходишь. Потом возвращаешься. Карты в твоих руках, ты выбираешь игру, ты устанавливаешь правила. Единственное, что я могу сделать, это спросить: «Почему?»
– Думаю, мне лучше уйти.
– О нет! – Джерри снова вцепился ей в запястье. – Не сейчас. Сможешь уйти, когда ответишь на мои вопросы. Честно говоря, у меня их немного. Только три.
Оливия закурила. Она и забыла, как просто можно оттягивать время таким вот курением сигареты.
– Зачем ты меня разыскала? Зачем ты вернулась?
– Я выхожу замуж. У меня было такое чувство, как будто есть какое-то незаконченное дело... которое я хочу завершить.
– До того, как выйдешь замуж?
– Да.
– Аккуратность прежде всего. Могу тебя понять: хочешь произвести уборку. Отлично.
– Тебе интересно, за кого я выхожу?
– Нисколько. Почему ты уехала?
– А разве ты не знаешь, почему я уехала?
– У меня нет даже никакой зацепки. Разве это не понятно было из писем?
– И ты утверждаешь, что за все эти годы Пиппа тебе так и не сказала?
– Пиппа? Да она знала не лучше меня. И Джордж тоже. Мы все трое просиживали неделями и раздумывали об этом. Я писал, звонил, посылал телеграммы. Я поехал искать тебя. Видел твоих родителей. Они не знали, где ты, но упомянули о том, что ты якобы намекала, что я тот человек, которого ты меньше всего хотела бы видеть. Но я упорно продолжал поиски. Поехал к твоему дедушке. Интересный такой старичок. Правда?
– Был. Он умер.
– Извини. Он мне тогда понравился. Но он тоже сказал, что не имеет ни малейшего представления о том, где ты. Еще сказал, что ты всегда была глупой девочкой. Ему я поверил, в отличие от твоих родителей.
Оливия допила все, что было в стакане, и нервно курила.
– Я не знала, что ты приезжал в Рим.
– Значит, ты не читала моих писем. Или не хотела их читать.
Она пожала плечами.
– Несколько писем.
– Несколько? Я написал тебе, должно быть, три или четыре сотни писем. Это называется «несколько»?
– Мне передали только несколько, – повторила она. – Я не могла получить все. Я уезжала. Я не знала, что ты приезжал в Рим.
– Но ты должна была знать, что я поеду за тобой. Как же я мог не поехать? Я же любил тебя. Я думал, что и ты меня любишь. Мы ведь собирались жить вместе. Это-то ты хоть помнишь? Мы решили пожениться...
– Мы говорили об этом, Джерри. Мы только говорили об этом.
– Странно. А я помню, что ты согласилась... Но ты еще так и не сказала, почему ты уехала.
– Очень жаль, но я не могу.
– Но с тех пор прошло так много лет. Какие могут быть причины, чтобы сохранять это в секрете? Просто тебе наскучил я, Англия, да и все остальное. Признайся.
– Не могу.
– Где ты была?
– В основном в Риме. По крайней мере последние шесть или семь лет. Поехала в Рим и преподавала там английскую литературу.
– У меня еще один вопрос. Можно?
– Спрашивай что хочешь.
– Легко так говорить, когда предпочитаешь не отвечать. Боже мой... мне хочется знать, как долго ты собираешься здесь пробыть, как ты относишься к предстоящей свадьбе, что ты думаешь обо мне (если ты вообще обо мне когда-нибудь думаешь), почему ты так долго забавлялась мной, как игрушкой. И все это я должен сложить в один вопрос...
Оливия, поникшая, боялась произнести и слово. Она только слегка покачала головой. Ей совсем не хотелось играть.
– Хочешь, я покажу тебе свою галерею? Побудешь сегодня со мной до вечера?
Сейчас Оливия просто могла бы сказать «нет», и это было бы взрослое, разумное решение, которое помогло бы избежать проблем. Но тот факт, что ей было почти тридцать два, едва ли означал, что Оливия была взрослой, и уж точно, не означал, что она благоразумна. Можно было с легкостью найти причины для отказа, но еще проще было найти повод, чтобы остаться. В конце концов, встреча с Джерри не входила в ее планы; она произошла случайно. Ее намерение привести все в порядок раз и навсегда до того, как они с Джастусом поженятся, было вполне естественным и логичным. Должна же она сказать Джерри правду, хоть они теперь и чужие. Она была искренне удивлена, что Пиппа не объяснила другим причину ее отъезда. Она была заинтригована, да и слишком уж сильно расстроена из-за той явной близости, которую уловила в отношениях Пиппы и Джерри. А главное, идти сейчас ей было некуда, а делать нечего, и ей захотелось посмотреть на него еще чуть-чуть.
– Да, мне бы этого очень хотелось.
У Оливии есть все, о чем можно только мечтать. У нее даже есть жених,. но именно это и отравляет девушке жизнь! Пока она пытается понять, что такое любовь, молодой человек старательно приближает день свадьбы! Хватит ли у романтичной Оливии смелости порвать помолвку и пуститься на поиски настоящего чувства? Пока у нее в кармане лишь карта Лондона и скрещенные на удачу пальцы! Роман Джульетты Мед в 1998 году был удостоен в Англии Первой Премии как лучший роман о любви.
Перевод с английского М. Панфиловой.